— Неужели отдадим ладожанам нашу Огнедеву?
— Не отдадим!
— Не для того она нам богами светлыми дадена, чтоб взять и отдать!
— Вот так не отдать! — передразнил Городиша. — А не за так ты, Медыня, стало быть, отдашь? Почем возьмешь — за две коровы? Или за четыре? Ведь не простая девка как-никак!
— А пусть-ка сама Ладога нам выкуп за нее дает! — нашелся Медыня, один из самых ловких словенских торговцев, чаще всех пускавшийся в опасное путешествие с товаром через Ильмерь и дальше вверх по Ловати. — Так по правде будет!
— Да опомнись! Благословением богов торговать хочешь! — напустились на него соседи.
— Ни так не отдадим, ни за выкуп не отдадим! Боги ее к нам привели, она теперь наша!
— Да вы подумайте головами своими! — возражал Городиша. — У тебя, Войнята, на плечах-то что — голова или горшок, криво слепленный? Девка у отца-матери в Ладоге жила. Плесковский Судиславич ее украл. Бывает, случается. Да теперь брат родной их догнал. Девка краденая? Краденая. И коли мы родному брату ее забрать не позволим, выйдет, будто мы краденое нашли и не отдаем! А за такое что по правде полагается? Вышеня, ты все законы и поконы знаешь, объясни-ка, а то тут народ сомневается! Что, Молвята, двенадцать гривен за увод девки платить будем всей волостью или как?
— Да разве мы увели? — возмутился Молвята.
— Судиславич увел, пусть Судислав плесковский и платит!
— Коли не мы увели, а у себя держим, то отдать надлежит! Какое же уважение к покону у племени словенского будет, если мы, старейшина ильмерская, хуже татей будем? Только попробуй этих дурней поддержать, Вышеня! — пригрозил Городиша.
— Враз и Красеня, и Остряха такой вой поднимут — чурам на небе жарко станет!
При упоминании старейшин Ярилиной горы и Родолуга Вышеслав помрачнел еще больше. Конечно, эти двое будут счастливы обвинить его в неуважении к законам и, пожалуй, в воровстве! По всему выходило, что девушку нужно вернуть ее роду. Но как быть, если она — Дева Ильмера? Такого странного случая даже дед Еливец, самый древний обитатель Словенска, не мог припомнить.
Правда, он уже совсем ничего не помнил, не знал по именам собственных правнуков и не различал, кто из них мальчик, а кто девочка, понятия не имел, что случилось вчера или на днях, зато во всех подробностях, шамкая беззубым ртом, мог описать горшок, который разбил однажды в шестилетнем возрасте. «Как живой его вижу!» — восхищался он причудами стариковской памяти.
