Огненная кровь. Том 2

Ведь если он узнает, что я его ослушался, он с меня шкуру с живого спустит, а я и так не слишком-то здоровый.

— Тогда я пойду сама…

— Владычица степей! — воскликнул Цинта. — Вот уже про вас он мне так и сказал, что голову открутит, если с вами что-то случится, и это не фигура речи. За вас он меня убьёт на месте, я и пикнуть не успею. И потом, вас же поймают сразу и посадят под замок, а значит, всё было зря. Миледи, послушайте, — добавил он уже мягко, — дождёмся Нахди, узнаем, что он скажет, а потом будем думать, как поступить.

А то ведь может оказаться, что мы только помешаем делу, может у Альберта есть причины… не быть здесь сейчас.

На какое-то время слова Цинты остудили порыв Иррис, и она с тоской смотрела в треклятую арку, наблюдая как медленно ползёт по двору тень от дома, и ожидая, когда же появится лошадь долгожданного гонца. Но внутри неё холод становился нестерпимым. И с каждым мгновеньем в ней крепла мысль, что если то, что она чувствует — правда, значит, эта проклятая семья добилась своего.

И если они убили его, если это так, то она уйдёт отсюда, и никто её не остановит. Она возьмёт лошадь… Не дадут лошадь, пойдёт пешком…

Теперь она знает, как это сделать — веретено внутри сейчас было похоже на рой кружащихся ос. Она разрушит Большой дворец до основания и убьёт их всех — Гасьярда, Милену, Таиссу, Хейду… А потом… А потом всё уже будет неважно.

И желание бежать тот же час во дворец и сровнять его с землёй боролось в ней с верой, в то, что вдруг Цинта прав и нужно ждать, вдруг своими действиями она и правда помешает Альберту.

Но сидеть в безвестности было просто невыносимо.

Из мрачных мыслей её вырвал, наконец, цокот копыт. Нахди въехал во двор и спешился, бросая поводья на большой крюк коновязи. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, и двор погрузился в мягкий вечерний сумрак.

Иррис вскочила, но замерла, словно прикованная к месту, и сейчас от пучины отчаянья до небес счастья её отделяло только одно слово, которое Нахди произнесёт с порога. Сцепив пальцы, она смотрела, как медленно открывается кособокая дощатая дверь, как входит сын Шианы, раскрасневшийся и усталый, весь в пыли, как стаскивает с головы барху — плоскую ашуманскую шапку…

Он бросил её на подоконник и, поймав испепеляющий взгляд Иррис, произнёс, вытирая рукой потный лоб:

— Новостей много.

Одна хорошая, остальные плохие, — он снова посмотрел на Иррис, бледную, как полотно, и добавил, — жив, он. Жив. Но арестован, и сидит теперь в Чёрной башне.