Все трое были одеты в обноски, обуты в брезентовые башмаки на деревянных подошвах. Пока старшие боязливо приглядывались к офицерам, подросток вышел вперед и закричал заливисто веселым голосом:
— Деду! Верка! Настоящие русские!
Офицеры невольно улыбнулись, столько радости было на его лице.
— А вы взаправду? — вдруг спросил подросток, обращаясь к Сибирцеву. — Навсегда?
— Взаправду и навсегда! — ответил Сибирцев.
— А герр Шрамм говорил, что вы не дойдете!
— Как видишь, дошли, — засмеялся Яблочков.
Серебров сидел за столом, подперев щеку рукой.
В его позе было что-то по-женски жалостливое. Такая жалость не вызывает неприязни, и паренек сейчас же обратился к Сереброву:
— А почему у вас погоны? А вы нас возьмете с собой? А немца далеко погонят?
Поток этих вопросов прервал Сибирцев, обратившись к старику:
— Как вас зовут?
— Парамонов Иван Федорович, — кланяясь, что было совсем непривычно, ответил старик.
— Давно здесь?
— С сорок второго году, с покрова.
— Откуда?
— Из Великих Лук все трое.
Дом вздрогнул от удара снаряда, но странно — эти невоенные люди как будто и не слышали грохота. Сибирцев следил за тем, как внимательно оглядывал паренек оружие, форму, как тайком потянулся к автомату, висевшему на груди солдата, и торопливо отдернул руку, поймав взгляд Сибирцева.
— Немецкие укрепления видели? — спросил Яблочков.
— А как же, — охотно ответил старик, — Мы сами на них работали…
Наступило настороженное молчание.
— А можно мне ружье? И чтобы с вами? — спросил подросток, словно не замечая, как хмурятся окружающие.
— Что ж ты, Парамонов, не знал, против кого укрепления строил? — вдруг возвысил голос Подшивалов, и его обезображенное лицо налилось кровью. Шрамы стали синими, страшными. Сибирцев машинально положил руку на его широкий кулак.
— Как не знали, — сказал старик. — Да ведь плетью обуха не перешибешь… Не один я работал, тыщи! Только ты, комиссар, не горячись, пусть другие, лишние уйдут…
— Нет здесь лишних, — зло ответил Яблочков."
"Вдруг старик отвернул полу пиджака, сунул руку под подкладку и вытащил какую-то бумажку, грязную, замусоленную, словно она лежала там все два года рабства.
Он сделал шаг вперед, протягивая ее Яблочкову.
— Которые русские работали, они не за фашиста думали! — гордо сказал он, выпрямляясь от той суровой правоты, что была в его словах.
Яблочков разглядел бумажку и вдруг воскликнул:
— Товарищ майор, вы только поглядите! Вот ведь умный народ!
Сибирцев увидел план обороны.
