Где-то очень далеко и затрудненно, словно после долгого бега, когда трудно дышать, отозвался женский голос:
— Алмаз, Алмаз, с вами будут говорить…
Затем также где-то далеко-далеко послышался мужской голос. Сибирцев с трудом узнал Демидова.
— Георгий! — кричал Демидов.
— Я слушаю, Миша!
— Торопись в гости, Георгий. А то, может статься, ты придешь, а хозяев уже не будет. Очень тебя прошу…
И по тому, что Демидов говорил открытым текстом, по тому, что употреблял такие странные для войны слова, Сибирцев угадал последнее усилие, которым жили люди на мосту.
Он как бы увидел каменные плиты и металлические парапеты, обрызганные кровью, тела бойцов, застывшие в разнообразных, но одинаково безнадежных позах.
И оттого, что он ясно увидел все это, сердце заболело тупой тяжелой болью.
— Миша, продержись еще часок, — попросил Сибирцев.
— Добро, Георгий. Теперь слушай меня и ничего не говори. Марина здесь. Она прибыла ко мне в батальон сегодня ночью. Я ее берегу, но торопись. Я сообщил это против…
Что-то щелкнуло там, далеко на мосту…
Пять минут простоял Сибирцев у аппарата, пока радист, бледный, как и сам майор, искал в эфире Аврору.
Потом тихо пошел в комнату.
— Что с вами, товарищ майор? — тревожно спросил Яблочков.
По этому возгласу Сибирцев понял, что не может даже скрыть своего горя от других. С усилием он выпрямился и медленно сказал:
— Ничего. Демидов просит поторопиться.
Ему хотелось крикнуть им все, что он услышал в словах Демидова, приказать не медлить больше, но слова застряли в горле.
И он промолчал.
— Я возьму три машины и прорвусь по указанному ходу к батареям, — сказал Подшивалов. — А вы, товарищ лейтенант, выходите несколько позже. Я их заставлю оторваться от прохода. Поняли?
— Хорошо, — согласился Яблочков.
Сибирцев хотел сказать, что сам пойдет с Подшиваловым, что это не просто риск, а верная гибель, но Яблочков строго остановил его.
— Я разрешаю прорыв, товарищ майор! Пойдемте к машинам."
"На улице, у дверей, стоял Парамонов.
Он разглядывал автомат, кем-то переданный ему. Пехотинец учил старого солдата переводить диск на одиночные выстрелы и на очередь. Павел, уже надевший шинель и вооруженный, стоял возле угла и глядел вдаль, будто ждал, что вот-вот там покажется фашист.
Подшивалов шел впереди, высоко сдвинув шлем, открыв лицо в шрамах. Теперь он не стыдился их. Он нес голову гордо, как будто сам сознавал силу, которая вела его на подвиг.
