Окаянные девяностые

— А что еще?! — здесь выдержка изменила Раздольнову, его пронзила догадка, — «этот хлюст знает про историю с киллером», — и голос дрогнул.

Это не укрылось от внимания Саттера. Внимательно посмотрев на Раздольнова, он порылся в пухлой папке, достал из нее документ и нанес новый удар с совершенно неожиданной стороны.

— Николай Павлович, давайте поговорим о вашей собственности в Италии, — предложил Саттер.

Эта игра в кошки-мышки все больше запутывала Раздольнова и взвинчивала нервы. Он с трудом сдерживал себя, чтобы не двинуть по самоуверенной физиономии американца, и сквозь зубы процедил:

— Слушай, а тебе какое дело до нее?

— Итак, господин Раздольнов, я повторяю свой вопрос, чем вы владеете в Италии?

— Ну, чего ты ко мне с этим привязался? Ну, виллой и всем тем, что там находится.

— Скромничаете, Николай Павлович?

— Подскажи, а то я забыл?

— Ну, как же так, Николай Павлович, вы совершенно упустили земельный участок в Сицилии.

— И что? Я же его не украл, а купил!

— Ах, как же обидно будет его потерять.

— Вот тебе хрен! — вскипел Николай. — Он у меня бумажками прикрыт, черта с два подкопаешься!

— А вот тут, господин Раздольнов, вы ошибаетесь! — с лица Саттера исчезла, казалось навсегда приклеенная к губам улыбка, и в голосе зазвучала угроза: — Ваши деньги дурно пахнут.

— Ошибаешься, деньги не пахнут! — отрезал Раздольнов.

— Дурно пахнут не только ваши деньги. От вашего прошлого и настоящего у правосудия Италии может начаться аллергия.

— Чег-о?! Какое еще правосудие? Какая к черту аллергия?

— Как это у вас русских говорится: по тебе тюрьма плачет.

— С какого такого перепугу?

— При въезде Италию вы скрыли некоторые темные страницы из вашей жизни.

— Чег-о?! Какие еще страницы?

— А вот почитайте! — Саттер открыл папку, достал ворох газет и бросил на стол.

Раздольнов склонился над ними. Заголовки статей, и не только екатеринбургских, пестрели его фамилией. На одной из них крупным планом был напечатан его портрет.

— У-у! — взвыл он и смахнул весь этот ворох на пол.

Саттер обкладывал его, как волка красными флажками, убийственными фактами. Раздольнов яростно скрипел зубами и готов был испепелить взглядом американца. Тот сохранял холодное спокойствие, а его глаза походили на два прицела, нацеленные в душу Раздольнова. Американец жаждал понять, что в ней происходит, и с нетерпением ждал реакции на свой убойный ход.

На лице Раздольнова сменилась целая гамма чувств.