Охота на лошадей

Но с некоторых мест можно было видеть такие же бассейны позади домов, стоявших по обе стороны от дома Клайвов. Всего ярдах в шестидесяти. Возле одного из бассейнов, прикрывшись двумя полосками желтой ткани, на шезлонге неподвижно лежала женщина, напомнившая мне Юнис. По-моему, ей грозил солнечный удар, а в Южной Африке ее явно перевели бы в цветное население. Заметив ее, я принял еще более беззаботный вид, но она не шелохнулась.

Дальнюю границу земли Клайвов отмечали большие камни, покрашенные белой краской, и полоска диких кустов, растущих в пустыне.

От соседей их отгораживали низкие кусты цитрусовых. Из окон открывался широкий вид на холмы и просторы пустыни. В двух милях от владений Клайвов неоновые огни казино соревновались с полуденным солнцем, а грохот игральных автоматов перекрывал шум уличного движения. «Интересно, – лениво подумал я, – какая часть незаконных доходов дяди Бака перетекала в карманы Матта и Йолы и потом исчезала в ненасытной пасти Лас-Вегаса?» Но гонорары племенным производителям все шли и шли, и только «Жизненная поддержка» оставалась в проигравших.

На пути в мотель я останавливался у всех супермаркетов и покупал по два трехфунтовых пакета муки в каждом.

В скобяной лавке я купил короткую лестницу, белый комбинезон, хлопчатобумажную кепку с козырьком, кисти и банку ярко-желтой быстросохнущей краски.

Уолт молча выслушал по телефону мой план и промолчал даже более красноречиво, чем если бы разразился истерикой.

– Вы сумасшедший, – сказал он под конец таким тоном, будто собирался вызывать санитаров из психиатрической клиники.

– Придумайте что-нибудь другое, – предложил я.

Он долго молчал, потом ворчливо признался:

– Так быстро не могу.

– Я все сделаю и утром позвоню вам. И будем надеяться, что это сработает.

– А если не сработает?

– Придумаем что-нибудь еще.

Уолт мрачно фыркнул и повесил трубку.

Час я провел в аэропорту, а потом снова вернулся в мотель. Вечер тянулся бесконечно. Я сыграл в рулетку и, поставив на черное, проиграл, съел хороший стейк, послушал певицу, чей голос здорово проигрывал по сравнению с ее фасадом.

Потом лежал на кровати, курил и продолжал хандрить, что не мешало мне думать только о предстоящей работе.

В два ночи я надел темно-зеленую рубашку и черные джинсы, спустился вниз, сел в машину и направился к Питтсвилл-бульвару, к дому сорок тысяч сто пятьдесят девять. Город не спал, и машины катили во все стороны. Но дома вдоль Питтсвилл-бульвара стояли темные и молчаливые.