Но она утверждала, что все Волконские погибли во время бунта… — я все еще лежала на кровати, положив голову на грудь примостившегося рядом меха, и думала о нашем разговоре.
Предательство и преступления тетушки, признание Макса, неясное будущее нашего, еще не родившегося ребенка — все это смешалось в голове и давило на грудь тяжким грузом, и только поддержка любимого мужчины не давала мне утопить себя в слезах.
— Не все. Мы с Артемом остались живы. Придя в себя в госпитале, я увидел лежащую на соседней кровати мать и спящего рядом с ней брата.
У меня не было сил встать и подойти к ней, но я слышал ее голос и последние слова, обращенные ко мне. Она говорила о том, что любит нас, гордится нами, но скоро должна будет вернуться к отцу. Она просила меня присмотреть за Артемом, и я поклялся, что так и сделаю. Наивный дурак. Я тогда еще не знал, что Олсен, который приходился кузеном отцу, подделал его завещание, вычеркнув из него нас с братом. Пришлось пойти на шантаж, пригрозить шумихой в газетах и судом, который мы все равно бы проиграли, но, в конечном итоге, Кристиан согласился принять Артема в качестве своего воспитанника.
Вряд ли он испугался меня, скорее остатки совести взыграли. Он обещал ему крышу над головой, небольшое жалование и оплату учебы, а взамен потребовал, чтобы я забыл дорогу к дому и оборвал все связи с братом. Так я остался один, на улице. Десятилетний новообращенный мех, без гроша за душой.
В первый же день, когда я, голодный, стащил из харчевни булку хлеба, на меня напали сыновья владелицы и начали избивать, если бы не Мэт, что отвлек их и помог сбежать, не знаю, чем бы все закончилось. С тех пор мы не расставались. Артема я не бросил, присматривал в меру своих сил, караулил сначала у школы, затем у академии, где он учился. Брат считал меня предателем, а я просто не мог забрать его и обречь на прозябание в нищете. Олсен та еще тварь, но с ним у Артема был шанс подняться на ноги и жить так, как того хотела наша мать.
Думаю, еще одного афериста и жулика в семье она бы не выдержала, — Макс усмехнулся, но веселья в этой усмешке не было, только горечь от болезненных воспоминаний.
Я слушала его не перебивая, чувствуя, как его рубашка подо мной стала такой мокрой, что хоть выжимай. Слезы, не переставая текли по щекам, а я даже не заботилась о том, чтобы их вытирать.
— Не плачь, родная.
