Охота на принцессу

Артем может и привык к злобным замечаниям и угрозам, но я терпеть не стала, и высказала князю все, что думала о его воспитательных методах. После этого попросила избавить меня от его настырного общества, и вот теперь лежа в холодном сугробе, не в силах пошевелить ногой, которую неудачно подвернула, пытаясь не влететь в дерево, понимала, что погорячилась.

Нет, высказала-то я все верно, и от слов своих не отказалась бы, но вместо того, чтобы демонстративно отворачиваться и уезжать в противоположную от мужчин сторону, могла бы попросить проводить до резиденции.

А теперь не только себя подвергла опасности, но и малыша, за которого несу полную ответственность. Никудышная я мать!

Во мне теперь маленький живой человечек — близкий, родной, беззащитный. Зависимый от меня и уже такой любимый, что сердце до боли щемило, а я вместо того, чтобы оберегать, подвергаю и его и свою жизнь опасности. И дело не только в том положении, в каком я сейчас оказалась, — я выберусь, я знаю, — но и в судьбе, какую я ему уготовила.

Я лучше сбегу из дворца, предварительно оставив Милли записку с объяснением причин, спрячусь подальше и буду растить своего ребенка в любви и заботе. Да — одна, да — будет сложно, но сотни женщин делают то же самое и как-то справляются.

Положив руки на скрытый одеждой живот, я тяжело вздохнула.

Прочистив горло, я закричала, зовя на помощь, но услышали меня лишь пробегающие мимо зайцам, да сидящие на ветках деревьев птицы.

Отражаясь от снега, солнечные лучи нещадно слепили глаза. Воткнув в сугроб лыжную палку, я оперлась о нее руками и перенесла весь свой вес на здоровую ногу. Застыв в таком положении, я несколько раз мелко вздохнула и, только собралась сделать первый, пробный шаг, как со спины упала чья-то тень. Даже пискнуть не успела, как меня подхватили на руки и прижали к теплой, скрытой одеждой, груди.

— Моя дикая кошечка, тебе разве не говорили, как здесь опасно гулять одной?

Мир вокруг закрутился с бешеной скоростью.

Кожа под одеждой покрылась мелкими мурашками. Сердце колотилось так, что шум отдавался в ушах и висках. Горло пересохло, и невозможно было произнести ни слова, не боясь, что вместо звуков, выйдет глухой хрип.

Новая, жесткая Лекса сдулась, как воздушный шарик, под пристальным взглядом серых, словно небо в шторм, глаз.