Око Мира

 — Кровь и пепел! Я свою руку едва вижу!

Было темно, лишь молнии сверкали во мраке, и Ранд, когда они с Мэтом, качаясь из стороны в сторону, бежали прочь от гостиницы, спотыкался в колеях. С почти повисшим на нем Мэтом Ранд чуть не падал в каждой колдобине, но, тяжело дыша, они продолжали бежать.

Один раз Ранд оглянулся. Один раз, прежде чем пелена дождя стала плотной, глушащей всякий звук завесой, которая скрыла от его глаз «Пляшущего Возчика». Молния высветила силуэт человека у гостиницы, он грозил кулаком им или небу.

Год или Хейк, Ранд не знал, но какая разница: тот или другой, один ничем не лучше второго. Дождь превратился в ливень, окружив Ранда и Мэта стеной воды. Ранд торопливо шел сквозь ночь, вслушиваясь в грохот грозы в ожидании шума погони.

Под свинцовым небом, трясясь на ухабах, катилась по Кэймлинскому Тракту на восток двуколка с высокими колесами. Ранд выпростался из соломы в повозке и взглянул поверх борта. Сейчас стало получше, не то что часом раньше. Руки у него тогда будто удлинялись, вместо того чтобы помочь ему подтянуться, и бывали минуты, когда голова хотела отделиться и уплыть прочь, но сейчас полегчало.

Ранд зацепился локтями за низкие перекладины, свесив руки наружу, и наблюдал за проплывающей мимо местностью. Солнце, по-прежнему скрытое тяжелыми облаками, еще стояло высоко, а повозка уже с грохотом въехала в другую деревню, с домами из красного кирпича, увитыми плющом и диким виноградом. После Четырех Королей селения стали располагаться все ближе друг к другу.

Кое-кто из прохожих махал рукой или громко приветствовал Хайама Кинча — фермера, которому и принадлежала эта двуколка. Неразговорчивый мастер Кинч, с лицом что дубленая кожа, не вынимая трубки изо рта, немногословно откликался каждому. То, что он произносил сквозь зубы, выходило невразумительно, но доброжелательно и, видимо, к взаимному удовлетворению; окликнувшие принимались вновь за свои дела, больше не оглядываясь на двуколку. Похоже, никому не было никакого дела до двух попутчиков фермера.

Ранд опустился обратно на солому, наблюдая за тем, как меж его ступнями исчезает деревня. Огороженные поля и подровненные живые изгороди тянулись вдоль дороги, над маленькими домиками ферм с краснокирпичными трубами поднимались дымки. Вдоль дороги попадались молодые рощицы, прибранные, как дворы ферм, — без единой валежинки; и высадили их ради дров. Но на фоне неба отчетливо вырисовывались голые ветви, такие же окоченевшие, как и в диких лесах к западу отсюда.