Опасная игра леди Эвелин

— Я расплачусь с вами, лорд Беркли, — серьезно пообещал он мне в конце беседы. — Я получил за продажу земли даже больше, чем рассчитывал. Когда все устаканится — я с вами обязательно расплачусь.

Я кивнул. Возразить ему означало унизить, отказать в достоинстве и гордости. И потому я этого не сделал.

Эвелин почти не выходила из комнаты, и это было к лучшему. Сестра Агнета приносила ей еду в спальню, и мы не сталкивались в столовой. Я ее не видел с того утра сразу после неудачной попытки похищения. Разминуться с кем-то в огромном особняке было несложно.

За неделю, что прошла с моего участия в боях, откровенно-страшные синяки и ссадины успели затянуться. Я почти перестал хромать и прижимать к ребрам ладонь после каждого неловкого движения.

И решив, что достаточно оправился, чтобы вновь самому взяться за расследование, вместе с Мэтью я отправился поговорить с бывшей горничной Кэтлин. Теперь уже лично.

После того, что по его вине произошло с Эвелин, я намеревался выгнать его к черту. Но не так просто перечеркнуть столько лет верной службы.

И она сама просила за него, чтобы я не наказывал. И в этом сложном деле мне требовалась вторая пара рук.

И я его оставил. Но если что-то даже близкое к случившемуся повторится, никакие годы верности ему не помогут."

"Экипаж высадил нас в начале квартала, где жила горничная. Узкие улочки были покрыты слоем грязи, смешанной с лужами после утреннего дождя, а над крышами вился черный дым от фабричных труб. В воздухе ощутимо пахло гарью и рыбой.

По обе стороны улицы тянулись кирпичные дома, облупленные и почерневшие от копоти. Дальше, за ними — беднейшие среди бедных, деревянные бараки.

Мы нашли нужный дом. Через силу я поднялся по лестнице на последний этаж. Мэтью шагал впереди и постоянно оглядывался, когда я останавливался, чтобы перевести сбившиеся дыхание и переждать очередную вспышку боли.

— Мисс Кэтлин? — он постучал в облезлую дверь. — Мисс Кэтлин, это мистер Мэтью Миллер, мы встречались с вами.

Ответом ему послужила тишина.

Я прислушался: из комнатушки не доносилось ни звука.

— Ломай.

Мэтью вынес дряхлую дверь со второго толчка. Внутри царил хаос: немногочисленная мебель была перевернута, на полу валялась посуда, какая-то одежда — что-то шелковое и меховое, дорогое даже на вид. На кровати — распотрошенные подушки и матрас, из которого торчали пучки сена.

Не было ни горничной, ни следом крови.

— Она... она жива? — Мэтью остановился ровно посреди комнаты, оглядывая разгром.