"
"— Ты знаешь, что сестра Гурович настаивает на повторном клировании? — спросил он, выруливая с парковки, и я засмотрелась на его руки в черных перчатках из тонкой кожи.
Яркое солнце просвечивало салон, и хотя было холодно, весна чувствовалась в каждом деревце, в каждой краске, и в ослепительно-голубом небе, от которого я отвыкла за эту долгую серую зиму.
И меня вдруг с головой накрыло дикое чувство, как будто мы с ним, совсем в другом времени и месте, едем домой из супермаркета, болтая ни о чем.
В багажнике большие пакеты с продуктами на неделю (среди которых много того, без чего мы бы точно могли обойтись, но что так приятно покупать импульсивно!), вечером у нас будет сериал и сырная пицца, а ночью сумасшедший секс.
И солнце так же бьет в стекла, а на заднем сиденье спят наши дети — мальчик со светлыми волосами и девочка с темными кудряшками…
— С чего бы это, ума не приложу? — как во сне говорю я.
— Я не знаю, чем ты так хотела отвлечь ее внимание, но ты перестаралась, — спокойно отзывается он.
— И я теперь никак не могу на это повлиять.
Впереди — КПП, на котором он притормаживает и я вижу дежурного нравственника, но не того безучастного, что пропускал меня сюда, а совсем другого, который чуть ли не всем корпусом ныряет в салон. Взгляд его задерживается на мне.
— Все в порядке, Ваше Высокопреосвященство? Можно посмотреть документы вашей спутницы?
Но не успевает он договорить, как к машине подлетает другой нравственник, выше рангом и оттесняет первого. Он подобострастно улыбается, едва ли не отдавая поклоны:
— Простите его, простите, кардинал! Это брат Лошмид, он только недавно вступил в наши ряды! Простите великодушно! Хорошей вам дороги, удачного дня!
«Открывай ворота! Живо!», — шипит он на Лошмида, и под пристальными взглядами нравственников «БМВ» наконец-то выезжает за бетонный забор.
ГЛАВА 21
Отречение
Проехав метров триста, он свернул на грунтовую дорогу и поставил машину таким образом, что ее не было видно с трассы.
В таком маленьком салоне.
Так близко от него.
А вокруг лес, наполненный мягкими и светлыми весенними красками, в котором черный глянцевый автомобиль смотрелся, как нечто инородное…
— Ради чего ты пошла на такой чудовищный риск? Что тебе нужно было в Поселении, Моника?
Я молчала, комкая шерстяной пояс пальто.
— Можно, я не буду говорить?
— Нет, — усмехнулся.
— Из-за Дейвиса Шеринга, — ответила я, испытывая с одной стороны ужас, а с другой облегчение, что говорю ему правду.
