Оперативный псевдоним

Кондрат попытался, как всегда, задавать тон, но что-то ощутимо изменилось, будто в сорокатонном «БелАЗе» отказал гидроусилитель руля, и то, чего удавалось добиться легким движением кисти, стало требовать титанических усилий – до хруста позвоночника и треска спинных мышц.

Обычно атмосфера «столов» была доброжелательной и непринужденной. Если Тахир отсутствовал, руководил Кондрат, его внимательно слушали, кивали головами, соглашались с предложениями или осторожно высказывали другое мнение, бурно возмущались действиями недоброжелателей или противников.

– Когда все ждут нашего ответа, а мы молчим – это расценивается как слабость, – гулко сказал полный, с красным от избыточного давления лицом Эльяс. – Чего бояться подозрений? Сейчас все друг друга подозревают. Мы на них думаем, они на нас пусть думают.

– Думать тоже надо, – возразил Кондратьев. – Они сейчас настороже, всех своих вояк подняли по тревоге! До Юмашева и остальных никак не доберешься!

Это был серьезный аргумент. Боевые группы «Тихпромбанка» состояли из отставных десантников, афганцев, спецназовцев. Очень серьезный народ. В другое время такой довод стал бы решающим. Но не сейчас. Когда он говорил от имени Тахира – было одно дело, когда от своего имени – другое.

Тахир являлся гидроусилителем его распоряжений. Теперь приходилось колоссальным напряжением воли и сил удерживать руководство группировкой.

Но руль то и дело заклинивало и выбивало из рук.

– Очень просто доберемся! – резко сказал Гуссейнов. Нижняя губа у него была разбита и заметно распухла. – Стрельнем ночью из «мухи» три раза – всю квартиру разнесем, ничего от него не останется!

– По многоэтажному дому в центре города из «мухи»? Ты с ума сошел?!"

"Вся передняя стена рухнет, сколько людей погибнет!

Гуссейн зло усмехнулся и поморщился от боли.

– Их ты жалеешь, нас – нет! Эльхана тебе не жалко, хотя сколько ты с ним хлеб-соль ел! А Юмашева жалко. Почему, интересно?

– Да, интересно! – поддержал соплеменника Эльяс. И Мирза Ибрагимов закивал узкой, как дыня, головой. И остальные зашевелились, словно одобряя своим движением заданный вопрос. Они все были своими, а он – чужим.

Тут Кондрат и взорвался.