Опомнись, Филомена!

И, если бы не досадная случайность с картами… Маркизет – тот еще шулер, никто не мог предположить, что игра пойдет на меня и… Не вините Эду… То есть не вините синьора, который…

Я вдруг поняла, что плачу. Мне было стыдно и тревожно. Грубая ткань плаща неприятно царапала грудь, когда я шевелила руками. Дож молчал. Стыд и тревога сгущались, пока не стали нестерпимыми. Что еще говорить, я не знала, поэтому приблизилась к камину. Чикко сбежала по плечу и нырнула в языки пламени, приветствуя дворцовую оранжевую саламандру с алым гребешком на голове.

Кажется, это был самец, по крайней мере, его интерес к малышке-мадженте был явно мужским. Хорошо. Самцы «потеют» больше самок. Вооружившись кованой кочергой, я отодвинула полено и потянулась голой рукой к слюдяной бусинке, блестевшей на камне.

Меня ухватили за плечи и оттащили прочь от огня.

– Что ты творишь, Филомена?

Он говорил со мной! Значит, диалог возможен. Я всхлипнула и вытерла слезы ладонью.

– Накажите меня, ваша серенити, и дело с концом.

Я заслужила кару, правда. Хотите двадцать штрафных поцелуев или тридцать?

Глаза цвета спокойного моря выражали удивленное отвращение.

– Ты воображаешь, что после всего произошедшего у меня осталась хоть толика интереса к твоим поцелуям?

– Нет? – переспросила я растерянно. – Какое счастье. То есть я хотела сказать, какое горе.

– Да я не прикоснусь к тебе даже в перчатках!

Вообразить, как тишайший Муэрто прилаживает пару кожаных перчаток к своим устам, получилось с трудом.

Но когда удалось, картина меня позабавила.

– Ты смеешься?

– Это нервное, – опомнилась я и изобразила безумное хихиканье. – Видите, это тик. Может, позорный столб? Или эта ужасная клетка на башне? Я вполне пострадаю, сидя в ней без воды и пищи.

– Надеешься, что я выберу столб и ты прошествуешь к нему обнаженной, как велит закон? Любишь раздеваться на публике?

– А почему вы отвечаете вопросом на вопрос? Или воображаете, что мое тело имеет какие-нибудь изъяны и мне стыдно показать его людям?

– Ты не оставляешь места воображению, обнажаясь при каждом удобном случае!

– А что зазорного в наготе?

– Это непристойно.

Я фыркнула. Чезаре жестом фокусника сорвал с меня плащ. Поборов желание прикрыть грудь руками, я распрямилась:

– В чем же непристойность? Или…

Мысль о кармине, преследующую меня уже несколько часов, озвучивать не следовало.

– Маркизет Фоско желал меня унизить, хотел сломить мою волю. Ему это не удалось.