– К сожалению, она может подтвердить только то, что вы пришли в ресторан около десяти. Она же с вами не ездила к Григорьеву и не смотрела «Вернись, Беата!».
Покусывая губы, Ставицкий сказал:
– Что же, алиби у меня нет. Но это еще ни о чем не говорит.
– Конечно, не говорит. А куртку свою вы когда последний раз надевали?
– Неделю назад. А может быть, дней десять. Не помню. Если бы знал, что предстоит разговор с вами, повесил бы на нее табличку: «Ношено первого февраля с 17.30 до 22.00».
– Да вы не сердитесь, – миролюбиво сказал Стас.
– Посмотрел бы я на вас в моем положении, – зло дернул головой Ставицкий. Он достал из стенного бара небольшую пузатую бутылку, вытащил пробку. – Хотите попробовать? Это «Реми мартен» – один из лучших в мире коньяков.
– Спасибо, я не хочу.
– А что, в вашем Скотленд-Ярде не пьют?
– В Скотленд-Ярде – не знаю, не был. А в МУРе пьют. Только не на работе, – спокойно ответил Стас.
Ставицкий налил немного коньяка в высокий фужер, выпил разом, долго морщился, нюхая кусочек мармелада.
Тихонов встал, подошел к окну. На улице шел снег, все было серо и тоскливо. Стас почему-то вспомнил, как школьный учитель Коростылев говорил: «Окно – две системы измерения, дающие нам возможность познать третью».
Ставицкий сказал вялым голосом:
– А Тани уже нет…
Тихонов обернулся. Ставицкий понурившись сидел в кресле. Потом взял сигарету и стал чиркать спичкой, во руки у него дрожали, и спички ломались. Наконец затянулся, и кадык на худой шее дернулся вверх-вниз. И весь он был уже не красивый и спокойный, а нервный, угрюмый и напуганный.
Ставицкий несколько раз затянулся и сломал сигарету в пепельнице:
– Про нее, про мертвую, трудно говорить. О мертвых обо всех стараются говорить хорошо и забывают мелочность, жадность, всякую человеческую труху. Потому что, когда кто-то неожиданно умирает, люди вокруг пугаются – ведь и с ними могло такое приключиться! И они невольно проникаются признательностью к умершему – что это случилось с ним, а они вот живы. Оттого и говорят хорошо обо всех скопом – о хороших и плохих.
– Мрачноватая у вас философия, – буркнул Стас.
– Да бросьте, не философия это никакая. Просто меня злит, что о Тане будут говорить, как обо всех. А она совсем другая!
Ставицкий помолчал, закурил новую сигарету:
– Можете смеяться, если хотите, мне это безразлично. Но Таня была святая. Очень ироничная, очень веселая святая. А на ее работе это особенно трудно – быть святой.
– Быть святым вообще трудно, – пожал плечами Стас.
