– Итак, приступим к делу. Расскажите, пожалуйста, что вам известно о взаимоотношениях в семье Ставицких?
– Ах, так трудно говорить с посторонними об интимной жизни своих близких!
– Ничего страшного, Зинаида Федоровна, – успокоил Стас. – В милиции, в исповедальне и у доктора интимные стороны жизни охраняются профессиональной скромностью собеседника. Так я вас слушаю.
– С Алешенькой Буковой мы дружим уже лет пятнадцать…
– Вы имеете в виду Елену Николаевну?
– Да, конечно. Мы все ее так называем…
Панкова говорила страстно, похрустывая длинными красивыми пальцами:
– Тяжкая драма.
Развалилось окончательно это теплое, доброе человеческое гнездо, созданное тонким интеллектом Буковой и высоким артистизмом Ставицкого А Алешенька еще надеется…
Высокая, еще стройная, в изящном костюме из джерси, она время от времени вставала и нервно ходила по кабинету. «Ишь затянулась… – неприязненно посмотрел на нее Тихонов. – Был бы я режиссером – сразу в третью категорию обратно бы перевел…»
– Простите, а чем вы объясняете уход Ставицкого от жены?
– М-м, точно я не могу этого утверждать, но чем вас, интересных женатых мужчин, можно скорее совратить с пути истинного? – кокетливо сказала она.
– Как говорят французы: «Шерше ля фам»[2].
– Я только интересный, но неженатый, – сказал Тихонов, напряженно думая о чем-то.
– Ну, тогда у вас еще все впереди, – заверила Панкова.
– А вы не знаете, где надо искать эту женщину? – спросил Стас.
– Право, затрудняюсь вам сказать. Это ведь только мои догадки.
– И Букова тоже не знает?
– Скорее всего – нет. Она бы мне сказала.
– Прекрасно. У меня будет к вам просьба: напишите мне обо всем этом. Можно покороче. Раз в шесть.
Звонок. Стас рванул трубку:
– Тихонов. Да, да, слушаю, Савельев. Куда?! На работу? Совместительство? Давай туда. Жду. Удачи, старик.
Панкова за соседним столиком быстро писала объяснение. Тихонов подошел к окну. По заснеженной Петровке сновали троллейбусы, женщина несла перед собой, как щит, новый латунный таз, лениво протащила свой возок мороженщица.
Тихонов негромко барабанил пальцами по стеклу, напевая под нос:
А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты…
Прошло утреннее оцепенение, его уже сотрясал азарт охотника, идущего по верному следу. Все, сеть заброшена…
– Все, я написала.
Стас подошел к столу, взял у Панковой объяснение, прочитал. Довольно улыбнулся, положил листок в стол:
– Вот видите, наша беседа заняла меньше часа. Давайте я вам отмечу пропуск на выход.
