Почему я всегда реагирую на нее вот так? Она такая… странная в очках, как будто студентка двадцати с небольшим лет. Еще и в этом простом свитере, и джинсах, с выбившимися из косы соломенными прядями.
— Привет, — говорю я, чувствуя себя пробравшимся в собственный дом вором.
Ева вскидывается, снимает «стекляшки» и потирает переносицу. Потом бросает взгляд на часы и ее взгляд тухнет.
— Хабиби уснула, не дождалась тебя, — говорит немного устало, откладывает книгу в сторону и спускает ноги на пол.
Что за дурацкая привычка ходить по дому босиком?
— Придется искупать вину подарками, — пытаюсь пошутить я, когда Ева проходит мимо меня.
Непроизвольно протягиваю руку, когда коса змеей сползает с ее плеча на спину.
И останавливаю сам себя.
Нельзя. Табу. Чужая жена.
— У тебя воротник испачкан, — говорит Ева пустым голосом, глядя куда-то мне за шиворот, прежде чем уйти.
Снимаю пиджак и рубашку, и тупо смотрю на алый отпечаток помады. Что за хуйня?
Я не был у Лейлы с той самой ночи, как сорвался на ней после разговора с Яном.
А кроме нее у меня нет девочек для траха. Да и сегодня весь день как белка в колесе. Мало ли откуда взялась эта хрень. Вокруг меня вечно чьи-то жены, матери, сестры.
Конечно, я ни черта не должен объяснять, но завожусь с пол-оборота.
Сам не замечаю, как иду по ступеням, проклиная женскую обидчивость и заодно нас с Евой. Разучились говорить. Живем, как инопланетяне: она с Луны, а я с Юпитера.
Дверь в ее комнату приоткрыта, и я вхожу внутрь вместе со своими чертями и демонами.
— Я не знаю откуда эта дрянь, — говорю голосом, который раздражает меня самого. Но уже сорвался, потому что эти игры в молчанку в печенках сидят. Хоть снова устраивай переписку по телефону, блядь!
— Мне все равно, — отвечает она, не поворачивая головы.
— Ты снова мне врешь!
Я все ей прощу, но только не вот это немощное притворство, будто ей плевать с высокой колокольни, с кем и как я провожу время.
Она резко разворачивается на звук моей злости, но так и не произносит ни слова.
Скользит по мне растерянным взглядом — и заливается румянцем. Хлопает ресницами, прикусывает губу, медленно пятясь назад, пока не упирается бедрами в тумбочку.
Смотрю на рубашку, которую так и держу в кулаке, соображаю, что заявился к Еве полуголый. И краснеет она не от злости, и даже не от стыда.
«Что, совсем голодная, детка?»
Она наверняка не осознает, что доламывает меня.
