Не хочу, чтобы она видела мои глаза, ведь то, что она может в них увидеть, не прибавит мне бонусных очков.
Осень молча прячет документы в сумку и так же молча дает понять, что хочет прогуляться.
Мы идем рядом, но каждый под своим зонтом, и даже не пытаемся заговорить друг с другом. Время скачет галопом: вот уже и ночь, и дождь становится чуть-чуть сильнее, а ноябрьский холод понемногу пробирает до костей.
— Наиль, я бы хотела сказать… — начинает она одновременно с моим «Ева, есть еще кое-что…».
Улыбается и делает приглашающий жест, уступая мне право говорить первым.
Я достаю еще один конверт и вручаю ей, предлагая открыть прямо сейчас. Внутри фотографии дома в Лондоне, который я купил через агента, так же документы на владение на имя Евы (я не мог сделать этого раньше, пока она не вернула свою прежнюю фамилию), и мое, заверенное у нотариуса, разрешение на вывоз ребенка.
— Это что? — переспрашивает она, листая фотографии, пока я держу ее зонт.
— Место, в котором вам с Хабиби будет хорошо.
Три этажа, свой внутренний двор, даже сауна есть и бильярдная, и …
— Я не умею играть в бильярд, Наиль, — резко перебивает она.
— Будет повод научиться.
На самом деле я понимаю, что она хочет услышать прямой ответ на свой прямой же вопрос, но у меня в глотке словно рыбья кость торчит, размером с осиновый кол. Даже сглотнуть не могу, потому что действительность оказалась намного тяжелее, чем я себе представлял. Я знаю, что вырываю себе сердце, но цена этой агонии — вероятно, единственно верный поступок, какой я совершил в своей паршивой жизни.
— Я хочу, чтобы ты забрала дочку и уехала, Осень. И начала жизнь с чистого листа.
«Там, где никто не сделает тебе больно, детка, даже я…»
Ева задерживает взгляд на разрешении на вывоз Хабиби, и я отворачиваюсь, отхожу к парапету. Складываю зонт, подставляя лицо дождю. Натянут до предела, разрываюсь внутри, словно до отказа натянутая на болванку кожа. Не представляю, что я буду делать, когда они уедут, если даже сейчас мысль о том, что я буду видеть дочь раз в несколько месяцев лишает меня способности дышать.
Легкие словно наполняются кровью, и я тону в пустыне собственной гадостной жизни.
— Ты сказал: «Я хочу…», — слышу настороженный голос Евы. Поворачиваюсь — и попадаю под обстрел ее взгляда.
До чего же она красивая в эту минуту: такая … словно подсвеченная изнутри, как луч солнца, об тепло которого хочется греться всю жизнь.
