Да, я не увижу его лица, но, возможно, увижу… Я не знаю… Отвислый пивной живот? Болезненную худобу? И что тогда?
Пока я ругаю себя на чем свет стоит, Ветер присылает мне сообщение. Я медлю несколько долгих секунд, которые горячат во рту. Палец на кнопке просмотра дрожит.
— Осень? — слышу в трубке его голос.
— Я здесь, Ветер.
— Морально настраиваешься? — дразнит он. Забавляется, играет со мной, словно со школьницей. — Знаешь, я вообще без трусов сфоткался, так что лучше не смотрит.
Знаю, что он шутит, и с облегчением выдыхаю.
Откуда между нами столько доверия? И почему эта странная связь куда ярче, взрывоопаснее, чем сегодняшнее свидание с реальным мужчиной?
Я открываю сообщение и непроизвольно всхлипываю. Прикрываю рот ладонью, чтобы сдержать слишком громкий звук, но тут же слышу в телефоне хрипловатый смех Ветра.
Нет, конечно, он сфотографировался не в трусах. Но это снимок сверху вниз: от середины груди и до колен. Я вижу покрытую негустыми волосками грудь, выпуклый проработанный пресс, смуглые жилистые руки с длинными тонкими пальцами.
Одна рука как раз чуть-чуть оттягивает вниз резинку домашних штанов ровно до той точки, когда темная дорожка опускает до неприличия низко.
Он худощавый, но рельефный. Слава богу!
— Ну же, детка, скажи что-нибудь, — все еще посмеивается Ветер, когда я снова прикладываю трубку к уху.
Что ему сказать? Что я покорена? Поражена? Что я словно под гипнозом от его рук? Что я, как маленькая, хочу добровольно поддаться на эту провокацию?
— Я хочу к тебе прикоснуться, Ветер, — говорю я самую приличную фразу из множества, что сейчас роятся в моей голове.
— Это невозможно, но я бы этого хотела.
Он перестает посмеиваться, вздыхает, точнее — цедит воздух сквозь зубы.
— И я бы хотел, чтобы ты ко мне прикоснулась, Осень. Но в жизни все слишком дерьмово и сложно, чтобы портить нас реальностью.
Он говорит еще что-то, но на этот раз я не разбираю слов.
Мне грустно. Это не та грусть, которая была со мной все те дни, когда я отчаянно пыталась отыскать причину его молчания.
Это скорее приятная меланхолия. Мы как будто молча говорим друг-другу: мы существуем лишь бестелесными призраками в шепоте ночных разговоров со вкусом кофе и шоколада, в запахе дождя, тумана и сигарет. Мы словно сыгранная экспромтом мелодия, которую нельзя переложить на ноты, ведь после этого ей уже никогда не прозвучать так же искренне.
— Скажи мне что-нибудь, Ветер, — прошу я, прижимая трубку так сильно, что горит ухо.
