Ош. Жатва. Том 1

— Вы видите его воспоминания?

— Уж точно не мои. Олаф вернулся с войны не в здравом рассудке, верно?

— Он вернулся... Не собой. Если он не был мертвецки пьян, его голову будто разрывало изнутри, он кричал и катался по полу, бил себя по ушам, пытаясь остановить это.

— Слишком много сырых душ.

— Такое называют солдатским приданым. Не все справляются.

Волдо сделал непонимающее лицо в ответ на мой вопрос:

— Хотите знать, не лишитесь ли рассудка из-за его души?

— Ты чертовски прозорлив, мой конопатый друг.

— Одна душа, пусть и искажённая поглощениями, не способна повредить разум. Если только...

— Если это не великая душа. Но тут точно не стоит опасаться.

— Что ещё за великая душа?

— В Оше немало тех, кто поглощает души не ради выживания. Их возраст исчисляется веками, иногда тысячелетиями. Энергия чужих душ усиливает их собственную. Усиливает настолько, что со временем начинает меняться и тело. Физическая оболочка вынуждена подстраиваться под душу внутри, увеличиваться в размерах, а иногда дело и размерами не ограничивается.

— Знать. Получают очищенные души по праву происхождения. Кто-то меньше, кто-то больше, в зависимости от титулов и чинов.

— Для нас души под запретом, — ощерился Волдо. — Если быть неосторожным, за такое можно и на костёр угодить. Не за убийство, а за сам факт сокрытия чужой души, или её поглощения. Простолюдины, в чьих руках волею судьбы оказалась душа, обязаны сдать её храмовникам — жрецам Амиранты. Именно они производят очистку, используя свой дар.

— А этот самый дар есть только у них?

— Так считается. Власти тщательно следят за проявлением подобного и сразу прибирают будущих храмовников к рукам.

— Ходят слухи, что случаются упущения.

— А дорого эти упущения берут за свои услуги?

— Знаешь кого-нибудь?

— Нет. Но знаю тех, кто может свести с теми, кто знает.

— А ты, Волдо Кёлер, чертовски непохож на деревенского простачка.

— Я учился в Швацвальде. Пока мама не умерла. Пришлось временно оставить учёбу, чтобы уладить проблемы с хозяйством.

— А чему учился-то? Не богословию, полагаю.

— Медицине. Мама всегда хотела видеть меня лекарем. Но эта свинья, — кивнул он на труп Олафа, — решила, что не стоит платить за такую ерунду, лучше спустить всё на выпивку, чтобы заглушить душевную боль, — последнюю фразу Волдо произнёс с особым цинизмом. — А ведь этого мудака никто даже не призывал, он ушёл добровольцем.