Ошибка «2012». Мизер вчерную

Захочет — расскажет, а нет — значит, и не надо нам того знать, лучше спать будем. Только Зигги всё плакал, всё усаживался перед Варенцевой и то лапу ей протягивал, то голову укладывал на колени. Он даже не стал возражать, когда она осмотрела его морду и, чувствуя на руках жаркое дыхание, оттянула располосованную губу. В некоторых местах дырки были сквозные.

Наконец Краев повесил дырявое полотенце, опустил рукава и подошёл к столу:

— А говорят, на ночь глядя есть вредно. Особенно сладкое и мучное…

— А ты попробуй.

 — Варенцова налила ему чай, подсластила, зная, как он любил, выставила приготовленные бутерброды. — Ну и как всё прошло? Нормально?

— А что ему сделается. — Краев отхлебнул из кружки. — Подкрепился, когти поточил и вперёд — осматривать ареал. Проголодается — вернётся. Там, в баке, ещё где-то четверть осталась. Молодец, Оксана, спасибо! И за харч для Ганса, и за бутик…

— Всегда пожалуйста.

Оксана осторожно обвела ватной палочкой рану. Дауфман жалобно застонал, но с места не двинулся и головы не отдёрнул.

А она-то успела прикинуть, в какую сторону отскакивать будет…

— Ареал, говоришь? — нахмурился Наливайко и зачерпнул ложечку конфитюра. Тот был очень душистым, но пахнул всё же не так, как бабушкино варенье из детства. То ли клубника в Голландии другая, то ли буржуи перестраховались и подмешали синтетической эссенции для аромата. — Что-то меня смутные сомнения гложут…

Семь бед — один ответ! Сначала весёленькая перспектива быть убитым, разве что не сейчас, а ближе к утру, теперь вот оборотень с во-от такими когтями, изучающий по-хозяйски свой ареал.

Бог, говорят, троицу любит — что ещё хорошего выяснится?

— Бросьте, Василий Петрович, — жуя бутерброд, мотнул головой Краев. — Честно, я ещё не вполне привык доверять интуиции, но… Повторюсь, но скажу: ещё до рассвета вас ждёт приятный сюрприз. Всё будет хорошо.

В это время Шерхан вскочил как подброшенный. Мгновенно оказался подле хозяина и закрыл его собой, перегораживая кому-то дорогу. Зигги очень тихо покинул общество Варенцовой, замершей с пузырьком йода в руке…

…А из леса медленно и как-то очень печально, свесив морду, показался медведь.

Шёл он словно по цирковой арене, на задних лапах. Не хозяин тайги, не лесной прокурор, не сказочный Михайла Потапович Топтыгин — экземпляр оказался тощий, плюгавый и к тому же облезлый, словно весной из берлоги. Не медведь в страшновато-могучем значении этого слова, а помоечная крыса-переросток, внебрачное дитя Щелкунчика и королевы Мышильды.