Ошибка президента

От группы отделился неприятный тип – низкорослый и щуплый, сопровождавший каждое свое движение противными ужимками и гримасами.

– Ну-ка, миляга, покажи шмоточки, – обратился он к Саруханову и, протянув руку, схватил его сумку.

– Не трогай, не твое, – ответил Саруханов.

– Хавальник закрой, язык выпадет! – рявкнул тип и вдруг противно завизжал: – Басма-ач, он не дае-ет! Он Косого обидеть хочет!

– А мы сейчас с ним по-другому поговорим. – Басмач поднялся с нар, на которых сидел, и оказался человеком очень большого роста и физической силы.

Исподлобья глядя на Саруханова, он подошел к нему и что было сил ткнул ладонью в подбородок. Сергей упал, продолжая держать сумку в руках.

– Ах ты жмот! – Косой ткнул Саруханова носком ботинка в ребра. Было безумно больно. Косой нагнулся и теперь уже без всякого сопротивления со стороны Сергея взял у него из рук сумку с вещами.

– Ну что, Басмач, это в общак? – спросил он, вытряхнув содержимое на нары. Шотландский свитер, две пары носков, зубная щетка, паста, другие мелочи.

– Угу, – проворчал Басмач, уже успевший сесть на место. Ясно было, что вещи Саруханова ему безнадежно малы. – Такой дохляк, мне с него навару нет.

– Может, на целкость армяшку проверим? – сказал один.

– Не-е… Ты, Чума, как хочешь, а я черных не люблю, у них верзуха больно мохнатая,

– Ну что, фраер, очко-то играет? – поднялся Чума со своего места.

Саруханова бросило в дрожь. Он почти не сомневался, что эти люди убьют его, должны убить, получили разрешение или даже указание убить.

Но если они его сначала опустят… Случилось то самое, о чем он только час назад говорил в кабинете следователя. Вот вам и лазарет.

И Сергей, не размышляя, принял решение. Пусть убивают, сделать из него петуха он не даст. Сначала пусть убьют.

Он, не замечая боли, поднялся на ноги и отошел к двёри. Это была единственная позиция, откуда он мог видеть все, что происходит в камере.

– Не подходи, – прохрипел он.

– Ишь ты недотрога – «не подходи»! – нараспев прогнусавил Косой.– Наша дама из Амстердама! Придется вмазать.

Саруханов молча сверлил его ставшими совершенно черными глазами. Он сжался в комок, готовый броситься на любого, кто подойдет к нему первым. Он знал, что сейчас будет готов на все – будет бить, впиваться в глаза, рвать волосы, бить в пах. Пусть сначала забьют насмерть.

– Ну, фраерок наглеет, будет ему глухой форшмак, – прокомментировал прежде молчавший рыжий парень лет двадцати пяти.

На лицах всех четырех появилось выражение азарта.