Ошибка президента

Даже в ее имени ему мерещилось теперь какое-то особое звучание. Татьяна. Татьяна Христофориди.

– Все гречанки такие невероятные женщины? – спросил он.

– Я же только наполовину, – улыбнулась Татьяна. – А вообще южанкам положено быть страстными.

– Если они хотя бы вполовину такие, как ты, не представляю, что делается в Греции.

– Ладно, – улыбнулась Татьяна, – хватит комплиментов.

Она высвободилась из объятий Турецкого, спустила ноги на пол и села, нащупывая в темноте свои халат и рубашку.

– Я не хочу тебя отпускать, – сказал Турецкий, – давай полежим еще.

– Ты же ранен, – возразила Татьяна, – вдруг что-то с тобой случится.

Она встала и подобрала с пола одежду. Тусклый свет уличного фонаря освещал ее точеное тело.

– Погоди, Таня, – взмолился Турецкий, – постой так, без халата, одну секунду. Я хочу посмотреть на тебя.

– Будет еще время, увидишь, – улыбнулась Татьяна, но подошла к окну ближе и без всякого стеснения сделала несколько танцевальных па. Чувствовалось, что она не только не стесняется своей наготы, но гордится своим прекрасным телом, что она твердо и безоговорочно уверена в своей редкой красоте.

Но эта уверенность была в ней настолько органична, что нисколько не коробила. В Татьяне не было самолюбования, высокомерного презрения к другим, обладающим не такими безупречными телами. Она знала себе цену, но знала также и то, что не все покупается.

– Подойди ко мне, – позвал Саша. – Пожалуйста.

– Слово больного – закон, – ответила Татьяна и приплыла в его объятия.

Он снова припал к ней, как жаждущий к источнику, который пьет и никак не может напиться.

– И все же мне пора, – сказала Татьяна, когда через несколько минут они вновь лежали молча, прижавшись друг к другу. – Кстати, я ведь пришла вовсе не за этим. Точнее, не только за этим. Что ты думаешь о курсе доллара?

Трудно было найти другой вопрос, который подействовал бы на Турецкого более отрезвляюще. Он вмиг спустился с небес на землю, где был следователем по особо важным делам, где шел отстрел банкиров, где людей интересовала не любовь, а курс доллара.

– Таня, – прошептал он, – ну какая разница, сколько одних бумажек можно поменять на другие бумажки. Главное – я люблю тебя. И готов сделать для тебя все.

Татьяна вздохнула. При слабом свете Турецкий скорее угадал, чем увидел, что на ее лице появилась улыбка, одновременно грустная и ироничная.

Он взял ее руку и поднес к губам.

– Саша, – сказала Татьяна, не отнимая руки, – ты противоречишь сам себе.