Могло быть и хуже. Агата хотя бы дала мне одежду.
Кристиан осматривает кровать и наполовину треснутый столбик, а только потом переводит взгляд на меня.
– Неси пилу или найди мне ключ! – бросаю я, поднимая руки с кандалами.
Мои глаза увеличиваются от удивления, когда он демонстрирует мне ключ и присаживается рядом, чтобы снять с меня цепи.
– Агата оставила это в моей комнате вместе с письмами.
– Ты ей рассказал! – обвиняя, шиплю я.
– Даниил ей сказал после того, как она упомянула ему, что Анна жива, – спокойно отвечает дядя.
Мерзавец. Надо было давно оторвать его светловолосую голову.
– Она оставила не только ключ, но и письма каждому. Своё я как раз читал, когда услышал, что ты поднял жуткий шум.
Кандалы падают на пол, я вскакиваю на ноги слишком быстро, хватаюсь за кровать, чтобы унять головокружение. Проклятая слабость. Я никогда раньше не чувствовал себя таким беспомощным.
– Вот твоё, – дядя протягивает мне сложенный в несколько раз лист бумаги с моим именем на нём.
Я впервые вижу почерк Агаты, и он кажется мне до нелепого странным, никакого изящества и украшающих размашистых завитков, которые учили делать меня и Северина учителя. У Агаты всё строго, а первая буква «А» моего имени даже идёт будто отдельно от следующей, потому что она не дотянула линию.
Александр.
Забываю моргать, когда осознаю, что она уже давно зовёт меня только так, полностью принимая все мои стороны и мою фамилию, забывая былую ненависть.
Я аккуратно, двумя пальцами беру письмо, а потом сжимаю в кулаке, сминая бумагу.
Чувствую, как изнутри поднимается напряжение и холод. Такой жгучий, что я не понимаю, почему дыхание не срывается паром с моих губ.
– Подними всех, – приказываю я. – Теням скажи, чтобы собирались. Мы выйдем через двадцать минут. Подними Северина и Анну, пусть ждут меня в кабинете.
– Аарон.
– Проклятье, нет! Даже не думай меня отговаривать. Она скоро будет у леса, и чёрта с два я позволю ей убить себя! – меня оглушает мысль о её смерти, в ушах звенит, и я встряхиваю головой.
– Выполняй!
К моему удивлению, Кристиан не обращает внимания ни на мой тон, ни на мою слабость. Он не злится и не пытается отговорить, лишь брови сходятся на переносице, а губы сжимаются в линию, когда он бросает взгляд на то, как я швыряю письмо Агаты на кровать, так его и не прочитав. Я не буду его читать, потому что зол, даже почти в ярости, я верну её и заставлю сказать всё написанное мне в лицо.
