Останься моей

Мы давно начали заниматься этим вопросом. Но сейчас… Боже, это так волнительно. Муж протягивает мне папку, я сразу прижимаю ее к груди.

Поднимаю огромный букет с сиденья и плюхаюсь в него сама.

Андрей заводит машину и мы трогаемся с места.

Он смотрит на меня и улыбается.

— А у меня теперь два спиногрыза в паспорте и один в животе.

Он оценивающе пробегается по мне и его улыбка становится шире.

— Хотя… Что это я так скромно?…Три спиногрыза и одна распиздяйка…

Возмущенно хватаю ртом воздух.

А Громов опрокидывает голову и громко смеется.

В машине громко играет радио.

Закрываю глаза и вновь тяну припев.

— Я помню белые обои, черная посуда, нас в хрущевке двое кто мы и откуда, откуда?…

Открываю глаза и ловлю насмешливый взгляд мужа.

Правой рукой он держит руль, левой облокотился на дверь автомобиля и пальцами проводит по губам.

Ух! Мурашистое зрелище.

— Давно в хрущевке-то была? — насмехается.

Не обращаю на него внимание. Качаю головой и пою дальше.

— Объясните теперь нам вахтеры почему я на ней так сдвинут? — тяну слова песни и замечаю смену настроения в крепкой мужской фигуре напротив.

Темные глаза проходятся по мне и сужаются в подозрительном прищуре. Улыбка сходит с лица. Его реакция не затягивается дольше трех секунд, но мне хватает, что бы заподозрить неладное.

Как-то странно реагирует мой муж на песню. Он что… ревнует?

Он… Боже… Он думает я пою о Никите?

— Останови машину. — говорю серьезно.

Что ж… Будем исправлять ситуацию. Сколько я там должна этому бородачу? Пятнадцать минут? Ну не знаю, мы ни разу в этот временной промежуток не укладывались.

Андрей бросает на меня короткий подозрительный взгляд и выкручивает руль в сторону обочины.

— Укачало? — обеспокоенно вглядывается в мое лицо.

— Хочу долг тебе вернуть. — говорю по-кошачьи томно и скидываю туфли.

Андрей в кресле откидывается и с интересом наблюдает за мной, постукивая по рулю пальцами.

Я задираю юбку и перебираюсь к нему. Громов помогает мне усесться ему на колени.

— Ты чего это такая развратная вдруг стала? — взгляд темных глаз становится глубже, словно он уже в мыслях во мне.

— А ты вдруг стал читаемым… Прикинь? — тяну кокетливо и языком по губам прохожусь. — Хочу показать тебе, что ты ошибаешься.

Громовская сексуальнейшая ухмылка говорит мне о том, что я слишком высоко лезу.

Ну… В смысле… Много на себя беру.

Всем известный факт, что Громов всегда и во всем сверху. Коленоприклоненость — не для него.

— У тебя было когда-нибудь в машине? — мурлычу мужу в ухо.