Остров Смертушкин

Можно ли электростимуляцией мозга разбудить вдохновение? Можно ли подобрать хитрую лекарственную схему, которая поможет обычному крепкому ремесленнику стать гением? И тем самым объективизировать искусство, лишить его «эффекта божественного присутствия». Можно ли создать действительно эффективную систему обучения во сне?

У Змеева была официальная работа – он писал отчеты о методах лучевой и фармакологической терапии при опухолях мозга. А в свободное время использовал свою лабораторию для личных исследований, на которые начальство закрывало глаза.

До тех пор, пока Змеев не опубликовал их предварительные результаты на сомнительном американском портале полуэзотерического толка. Его статья разнеслась по миру подобно вирусной рекламе. Был страшный скандал. Федора Змеева с треском уволили, и с тех пор коллеги начали его сторониться, как будто само его присутствие могло обратить философский камень их изысканий в горстку пепла.

Федор не унывал. Он быстро нашел спонсора, неповоротливого нефтяного увальня, который вкладывал в исследования Змеева миллионы в обмен на обещание, что тот сделает его сверхчеловеком.

Непонятно – то ли Змеев и правда верил, что может пробудить сиддхи – сверхъестественные силы, способные творить чудеса в человеке, который был чужд даже обычной человеческой эмоциональной тонкости, – то ли нужда вынудила его обманывать. Нефтяной король терпеливо ждал три года, потом молча опечатал лабораторию и уволил Федора посредством эсэмэски, не удостоив личной встречи. Что он собирался делать с лабораторией, в работе которой не понимал ничего, загадка.

Федору Змееву удалось выцарапать жесткий диск и рюкзак с бумагами. С этим приданым он и устроился в НИИ НМ-612, который часто привечал талантливых изгнанников большой науки."

"Змеев был похож на Дракулу. Очень худой, рослый, сутулый, с длинными, как паучьи лапки, конечностями. Он вел ночной образ жизни, и его синеватая, как дорогой фарфор, кожа почти никогда не видела солнечного света.

Такие разные люди, такие разные истории – но в тот вечер их всех объединила духота тесного зала и тоска по украденному свободному времени.

Человек на трибуне все говорил и говорил…

Он вел себя так, словно аудитории не существует. Пребывал в таком безоговорочном согласии и слиянии с самим собою, что эмоциональный поток его речи, казалось, вообще не нуждался в адресате. Внешность у него была весьма примечательная. Было ему хорошо за семьдесят. Его скукоженное лицо было словно мумифицировано временем.