По хрен, если ей хочется первой попробовать, первой ощутить на вкус мою страсть. Я возьму свое после. Исследую ее своим языком куда усердней и с куда большим удовольствием, чем мог это сделать пальцами.
Мне хочется не только снять болезненный спазм, который копошится где-то в районе груди, а сделать так, чтобы она заболела мною в ответ.
— Я… — выдыхает мне в губы, продолжает исследовать меня пальцами, а потом сжимает футболку, словно пытаясь удержаться за пошатнувшуюся реальность.
Приподнимаю ее лицо, скольжу костяшками пальцев по ее скулам, качаю головой — ни черта у нее не получится.
Если вокруг рушится то, к чему ты привык, это страшно, но не значит, что к худшему. И бесполезно пытаться удержаться на грани — она истончается так, что ты или сойдешь с нее добровольно, или рухнешь с нее, и будет гораздо больнее.
— Лев Николаевич… — произносит она.
И я хохочу, не могу удержаться.
Обхватываю ладонями ее лицо, целую глаза, висок, скулы, скольжу губами по ее подбородку и подсказываю, раз сама не догадывается:
— Лев…
Она качает головой.
Потом послушно кивает.
Делает глубокий вдох, и когда кажется, что решится, что уже ничего не мешает, можно не идти напролом, потому что впереди валом времени и на этот раз между нами никто не стоит, реальность снова высоко подкидывает над пропастью."
"Я не осознаю, что за звук разбивает наш откровенный разговор из дыхания и взглядов. Слишком важный момент погружает в себя настолько, что по боку все остальное. Важно лишь то, что происходит сейчас между нами, разговор без единого слова.
Когда таят, отступают сомнения, и когда ты узнаешь собеседника гораздо больше, чем если бы взял у него длинное интервью с проверкой на детекторе лжи.
Не сразу понимаю, почему женщина в моих руках настораживается и заметно бледнеет, даже когда до меня доходит, что где-то поблизости, кажется, на полу звонит ее телефон.
Какая разница, кто звонит, если конец мира не наступил. А если наступил — тем более, какой смысл отвечать.
Но она неловко отстраняется и поднимает телефон, который еще несколько минут назад не имел значения и мог быть даже раздавлен.
И, может, и стоило его раздавить, потому что еще до того, как я замечаю фото абонента, понимаю, чувствую, кто так настойчиво к ней прорывается.
Я ожидаю чего угодно — что она отбросит телефон на диван, наплевав на этот звонок, потому что для нее он уже не имеет значения. Что она просто сбросит звонок или выключит телефон, ведь он нам мешает.
