Вместо этого я замерев смотрю в лицо Молотова, который, не отрывая взгляда от моего рта, продолжает водить жесткой подушечкой пальца по моей губе."
"— Что, и здесь все натуральное? — хрипло спрашивает он, и смотрит мне в глаза. От их черноты меня в очередной раз настигает приступ удушья, и все что я могу это кивнуть.
Он надавливает пальцем мне между губ, так что я, к своему стыду, ощущаю языком его вкус его кожи: пряно-солоноватый, от которой в животе бушует жидкое пламя. Боже, мне нужно отсюда валить и поскорее.
Тут Сергей проявляет чудеса телепатии: резко одергивает руку, возвращая ее на подлокотник, с которого волшебным образом исчез стакан.
— Иди спать, — тяжело откидывается на спинку кресла. — И лучше поторопись.
Юля.
Тело будто парализовало, и мне требуется огромных усилий, чтобы заставить себя подняться. Темный взгляд Молотова давит на меня многотонной тяжестью, из-за чего ноги не слушаются. Бормочу «Спокойной ночи» и буквально силом волоку себя к лестнице. Живее, Живцова! Ты же Живцова, а не Холодцова, в конце концов!
Я налетаю на дверь нашей с Димой спальни, толкая ее всем телом, будто она мой спасательный бункер перед концом света.
Тяжело и часто дышу, пока трясущейся рукой запираю замок изнутри, и медленно сползаю по стенке. Боже мой. Божечки. Обхватываю колени руками и качаюсь взад-вперёд словно неваляшка. Мысли и чувства пляшут вразнобой, сердце грохочет под футболкой так громко и часто, что закладывает уши.
Что это было? Что только что, мать вашу, было?! Меня посетили галлюцинации на фоне обезвоживания, или Сергей, правда, касался моего рта? Если это глюки, но почему я до сих пор чувствую на языке вкус его кожи?
Сергей Георгиевич он для тебя, Живцова!! Хотя какая разница, если граница «злой свекор — стерва-сноха» между нами только что с треском рухнула? Во всяком случае, для меня.
Ну какого черта я полезла к Молотову с этим пледом и заботой о паркете? Ну замерз бы он, ну покашлял денек-другой, зато сейчас меня так не трясло и белье было бы сухим. А оно, блин, намокло, и живот сводит горячей судорогой.
И как мне с этим теперь жить? Это же Димин отец.
В отчаянии прикусываю колено и дергаюсь от боли. Презираю себя за то, что такое чувствую. Нужно было сразу встать и уйти, а не позволять себя трогать. Молотов был пьян — это его главное оправдание, а у меня какое?
Сейчас бы мне бутылку «Мартини» и перенестись на необитаемый остров, где синий взгляд и совесть меня не достанут. Собирать кокосы с пальм и добывать трением огонь.
