Там, наверное, и главный безопасник в штанишки накладывает.
Вот вроде и хороший отец, но характер… И еще удивляется, что Тиль «неуправляемая».
Однако мне по-видимому удается достучаться до Виктора, и он спрашивает чуть спокойнее:
– В чем дело, Тиль? И я сейчас не про вежливость.
Девочка только сердито сопит и хлюпает забитым носом. Ну точно, вот-вот разревется. Нанервничалась до соплей.
– Тиль, я сейчас уйду, – игнорируя похожее сопение со стороны ее отца, говорю я. – Я не хотела тебя обидеть. Мы с Тимкой сейчас уедем…
– Варя…
– Виктор Андреевич, может, вы мороженое принесете? У вас есть мороженое? – с нажимом предлагаю я.
– То воды, то мороженого, – ворчит он, припоминая, как я его уже сплавляла из этой комнаты, но все-таки выходит.
– Тиль, может, скажешь, в чем дело? Я папе ничего не передам.
Не отзывается. Я сажусь на краешек постели.
– Смотри, какое красивое, – я берусь за колье. – Хочешь померить? Сейчас папа принесет мороженое, а мы с Тимкой уедем, пока он там не расколотил башню из фужеров.
Мне уже страшно, что до сих пор никто не кричит…
Я несу всякую фигню, и в конце концов Эстель выдает:
– Дай, – и показывает на колье.
– Я сама не смогу снять, – вру я. – Помоги, а я тебе помогу померить.
Девочка нехотя поднимается и принимается возиться с мелкой застежкой. Видимо, она слишком тугая для детской моторики, и Тиль, психанув, начинает реветь взахлеб.
Обхватываю тельце и глажу по спине.
– Ну что ты… что ты… Кто тебя обидел? Я сейчас всех накажу…
И детеныш, захлебываясь слезами и икая, вываливает на меня такое, что сначала я думаю, что мне слышится.
Не могу поверить, что у кого настолько каменное сердце, чтобы сказать такое ребенку. От фраз «выкинет на помойку», «у него будет другая дочка» у меня все обрывается.
Выбившаяся из сил Тиль затихает, запустив руки мне в волосы. Тимка тоже так часто успокаивается. Прическе, конечно, конец, но какое это имеет сейчас значение?
Не представляю, как это все рассказывать Воронцову. Поверит ли он мне?
Впрочем, рассказывать ничего не приходится.
Когда я поднимаю взгляд, вижу Виктора, замершего в дверях с мороженым, и лицо у него… Я бы поостереглась сейчас попадаться ему на глаза.
– Бабушка все не так поняла… – успокаиваю я Эстель, совсем неуверенная, что она мне верит. – Разве папа может тебя бросить? Ты же папина любимая девочка. Принцесса. Тиль, ему никто кроме тебя не нужен.
– Но бабушка…
– Мандец бабушке, – не сдержавшись рычит Воронцов.
