— Господи помилуй, единственный брат — и подлец, — с изумлением сказал он.
В другой раз он упомянул — небрежно и между прочим, — что медкомиссия дала Елизавете Сергеевне полугодовой отпуск, и, стало быть, теперь ее участие в экспедиции зависит только от собственного желания.
Я заметила, что после тяжелого ранения ехать в такую далекую экспедицию неосторожно. Но Митя улыбнулся и возразил, что трудно придумать понятие, более несвойственное Елизавете Сергеевне, чем «осторожность».
Он сказал это, и я, как наяву, увидела ее перед собой — смуглую, нехотя улыбающуюся, с крупными, сильными, по-мужски сходящимися бровями.
Но вот прошло несколько дней, и мрачный, расстроенный Митя явился домой, отказался есть великолепную картошку в мундире, от которой по всей комнате пошел вкусный пар, и стал ругательски ругать какого-то Корниенко, который просто задался целью провалить экспедицию, а его, Митю, засадить в каталажку.
Но не в Корниенко тут было дело! Повернувшись к стене, он долго лежал, притворяясь, что спит, и демонстративно засопев, когда я его о чем-то спросила.
Потом не выдержал, сел на постель и сказал мрачно:
— Не едет.
— И прекрасно. Лучше, если она подождет вас в Москве.
— Подождет! Она за Военно-санитарным управлением, ей придется вернуться в полк, если она не поедет со мной. Да об этом еще сегодня утром и речи не было.
— Что же случилось?
— Ничего не случилось. Я думал, что знаю женщин, — с досадой сказал Митя, — а оказалось, что не только не знаю, но сам черт их не разберет.
Она прогнала меня.
— Ну вот!
— Да, да. За то, что я пошел к Глафире Сергеевне.
— Ах так!
Митя посмотрел на меня.
— И вы туда же? — пожав плечами, спросил он. — Я даже не знал, что она в Москве, и вообще не думал о ней.
— Как же вы к ней попали?
— Да просто наткнулся в записной книжке на ее телефон и позвонил наудачу. Сам не знаю почему, может быть, из любопытства. Вы мне верите, Танечка?
— Верю.
— Она обрадовалась, позвала меня, и мы провели вечер за чаем.
Это был очень грустный вечер, такой, что грустнее и придумать нельзя. Уж лучше бы она осталась в памяти прежней Глашенькой, без которой я не мог жить, как это ни странно.
— Постарела?
— Да, постарела, располнела, хотя и была в черном платье, наверно, чтобы не было очень заметно, что располнела. Это что! Мы все постарели. Нет, другое! Я нашел ее раздавленной, испуганной, отвыкшей от человеческого слова. Она не просто боится Крамова, она его смертельно боится.
