Открытая рана

И мощность была примерно такая же — эквивалентная двадцати килотоннам, то есть совершенно немыслимым двадцати тысячам тонн тротила.

Мое сердце крепко сжала холодная рука, когда шел стандартный отсчет и опускались один за другим, движимые уверенной и умелой рукой оператора, рубильники пульта на командном пункте.

«Три… Два… Один».

Отсчет закончился подытоживающим годы каторжного труда сотен тысяч людей, энергичным и плотным, как само атомное ядро, словом «Пуск». Опустился основной рубильник.

А потом сердце замерло.

Остановилось. И непонятно было, запустится ли оно снова. Впрочем, это выглядело неважным. Мелким. А важным было то, что бьется в узкую смотровую щель.

Это был кристально чистый ужас. Космическая энергия разрушения, перед которой человек даже не то чтобы мал — он был почти незрим, как микроб. И вся твоя жизнь, твоя мечущаяся душа, еще недавно стремившаяся к свершениям и достижениям, теперь расплющена почти в ноль прессом этого вселенского страха.

Специальное стекло не дало глазам ослепнуть.

Безумный свет схлынул. Оставил вместо себя жуткий, поднимающийся вверх, озаренный потусторонними мистическими всполохами темный ядерный гриб.

Полигон раскинулся в выжженной солнцем казахской степи. Он был разделен на зоны, где были возведены деревянные и кирпичные строения, стояли самолеты и бронетехника, а также клетки с подопытными животными. И по этой имитации пространства человеческой обыденности прокатились поражающие факторы ядерного взрыва — ударная и световая волна, проникающая радиация.

На контрольных пунктах бешено работали самописцы, регистрируя показания с многочисленных приборов. Все поражающие факторы должны быть зафиксированы, пронумерованы, а потом оценены со всех сторон.

Чуть позже предстали перед моими глазами снесенные дома и испепеленные животные. Перевернутые танки и разлетевшаяся в хлам авиатехника. И по ушам колотили щелчки счетчика Гейгера. В голове не укладывалось, что одно взрывное устройство способно на такое.

Конечно, я знал, что такое ядерный взрыв.

Но одно дело знать, и совсем другое — осознать.

Тогда, в тот самый миг откровения, в ставший историческим день 29 августа 1949 года, я много понял. В том числе и то, насколько я был прав, согласившись на участие в Проекте.

Когда я дал это согласие? Стояло жаркое лето сорок седьмого. В то время я дослужился до заместителя начальника отдела Управления по борьбе с бандитизмом МГБ УССР, занимался привычным делом — изничтожением бандеровской мрази.