Отрок. Внук сотника

Того, кто назовет его рабом, Василий вправе убить, и виры с него за это не будет. Я Петьку предупредил, он не внял, нагрубил и приказу не подчинился. На нем три вины, и пусть радуется, что только рукой поплатился.

Дед снова забарабанил пальцами по столешнице.

– И что дальше? – дед не выглядел рассерженным, скорее хотел что-то выяснить для себя. – Как ты с ним теперь будешь?

– Если не повинится, отлуплю еще раз. Подожду, пока с рук лубки снимут, и отлуплю.

В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Роськи.

– Пошел вон! – беззлобно шуганул его дед.

– А если и тогда не повинится? – снова обратился Корней к внуку.

– Еще отлуплю. И так до тех пор, пока либо толку добьюсь, либо Никифор приедет. Отправим Петьку домой: упертые бараны к учебе непригодны.

– Значит, крестник дороже брата?

– Не в этом дело, деда. Я – старшина Младшей стражи, Петр – десятник, мой подчиненный. Он проявил неповиновение в присутствии других ратников Младшей стражи и должен был быть наказан.

Дверь снова открылась, в горницу вошла мать.

– Уйди, Анюта, разговор у нас.

– Батюшка, ну подрались мальчишки, не серчай…

– Анька! Христом Богом прошу: уйди! Не доводи до греха.

Мать немного потопталась, хотела что-то сказать, передумала и вышла.

– Ты хоть понимаешь, что это на всю жизнь?

– Роська. Преданнее, чем он, у тебя пса теперь не будет, но и тебе от него уже не избавиться. Ты давеча спрашивал: чего я с Данилой вожусь… Лет пятнадцать назад я за него вот так же хлестался, как ты за Роську.

– Понимаю, деда. Знаешь, был у франков такой человек Антуан де Сент-Экзюпери. Философ и воин, погиб на войне. Так вот он в одной своей книге написал: «Мы в ответе за тех, кого приручили».

Дверь снова отворилась, в горнице нарисовалась Юлька и с порога заявила:

– Мне Мишкину ногу глянуть надо!

– Гляди, – дед качнул головой в Мишкину сторону.

– Повязка не промокла?

– Не чувствую, вроде нет.

– Надо все-таки посмотреть, – не удовлетворилась допросом Юлька.

Пока Юлька исполняла (или делала вид?) свой лекарский долг, дед сидел задумавшись, потом неожиданно спросил:

– Михайла, кхе, как, говоришь, его звали?

– Антуан де Сент-Экзюпери.

– Не запомню. Жаль. Юлька, что там с Петрухой?

– В лубках весь, – недовольно проворчала лекарка. – Ноет.

В нужник, говорит, самому не сходить.

– Кхе, в нужник. Мне бы его заботы.