Я на мгновение замерла, собираясь с духом, а затем решительно постучала в дверь.
Открыл дворецкий. Увидев меня, он нахмурился:
– Мадмуазель Эванс? Что вы здесь делаете? Хозяин не ожидает гостей.
– Мне необходимо с ним поговорить, – твёрдо заявила я, проходя в холл. – Немедленно.
– Но… – начал было дворецкий, однако я уже направилась в гостиную, где слышался заливистый смех, весёлые разговоры и музыка.
Моё появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Музыка смолкла, словно её выключили одним щелчком, смех затих, а на лицах собравшихся застыли маски удивлённого любопытства.
Кто-то поперхнулся, кто-то пролил вино, а дама в нелепом розовом платье с перьями удивлённо вскинула нарисованные брови.
Генри стоял возле какой-то брюнетки. Фиолетовое платье женщины, обтягивающее ее плотную талию, совершенно ей не шло: с бледной кожей она была похожа на мертвеца. А руки, унизанные массивными золотыми браслетами и кольцами с огромными сверкающими камнями, напоминали когти хищной птицы.
– Генри… – слово вырвалось хриплым шёпотом.
Я нервно одёрнула кружевной воротничок, пытаясь справиться с подступившей к горлу тошнотой.
– Можно с тобой поговорить?
– Дорогой, кто это? – брюнетка пренебрежительно фыркнула, прильнув к Генри.
Даже с расстояния я чувствовала, как от неё пахнет дорогими, но приторными духами, от которых у меня начала кружиться голова.
– Дорогой? Я не ослышалась? – сердце словно сжало ледяной рукой. – Что вообще происходит?
– Кара… – Генри словно очнулся: он поспешно прошёл через гостиную, остановившись в нескольких метрах от меня.
– Я ведь всё написал тебе в письме, – прошептал жених… точнее, лучше сказать бывший жених.
– О ней, – я кивнула в сторону женщины, щеки которой успели приобрести ярко-розовый оттенок, – ты ничего не говорил. И почему она называет тебя “дорогим”?
В душе я понимала почему… но ПОЧЕМУ? Почему вместо меня он выбрал её?
Под слоем пудры, косметики и молодящих мазей истинный возраст брюнетки было сложно прочитать. Но всё же он чувствовался.
Я бы назвала цифру пятьдесят или пятьдесят пять. Тогда как Генри был всего на год старше меня! Мне двадцать три, а ему двадцать четыре!
– Кто это? – вновь раздался надменный, пропитанный презрением голос.
Голос, резавший слух, словно старое, заржавленное лезвие, скребущее по тонкому стеклу. Женщина, облачённая в шелка и бархат, смотрела на меня свысока. Её тонкие брови, словно две чёрные пиявки, удивлённо ползли вверх.
– Кара Эванс, – ответил один из гостей.
