Дело в том, что накануне я ехала в метро, где две неопрятные старухи вели под руки парня-инвалида со сплющенным лицом, напоминающим рыбу-камбалу.
Загребая ногами по полу, он вырывался и выл что-то нечленораздельное, слюни капали на пол.
От отвращения меня передёрнуло, и я решила, что неврология — это последнее, чем я хочу заниматься. — Женщина надолго замолчала, словно бы мысленно преодолевая какой-то очень долгий и трудный путь. Собираясь уйти, Рита встала, но её остановил тихий голос, говорящий с сухой беспощадностью: — Когда акушерка, пряча глаза, сказала, что у моего сына ДЦП, я не поверила и швырнула в неё кружкой с чаем.
Кружка была эмалированная и не разбилась. Она с бряканьем покатилась по полу, а я смотрела на брызги чая на одеяле и думала, что у меня галлюцинация или акушерка обращается не ко мне, а к той толстой бабе с коровьими глазами, что жуёт бублик и равнодушно смотрит в окно."
"От внезапно наступившей тишины в палате мне стало так жутко, что захотелось умереть. Боже мой, я до сих пор помню каждую секунду отсчёта нового времени.
Как врач я прекрасно понимала, что такое ДЦП и тяжёлая неврология, с которой я предпочла не связываться. Оказывается, она поджидала меня за углом. Теперь я часто вспоминаю того парня в метро, потому что мой сын почти такой же, да и я превратилась в потёртую жизнью тётку в дешёвой одежде. Муж не выдержал, ушёл, и я его понимаю — не у всех есть силы тащить крест и не сломаться. Да и мне со всех сторон родные и знакомые дули в уши: «Откажись, откажись. Не ломай себе жизнь».
— Оборвав речь, женщина остро взглянула на Риту. — Вы тоже считаете, надо было отказаться? Ведь я врач. Приносила бы пользу, спасала людей, а так сижу дома возле одного-единственного человека, который никогда не исцелится.
Вопрос ударил наотмашь, и Рита непроизвольно отшатнулась:
— Нет! Что вы! Я бы никогда…
— Все так говорят. — Женщина сделала долгую паузу, во время которой её руки открыли портмоне со вставленным в рамку фото юноши с перекошенным ртом. — Сейчас Мите двадцать пять лет.
Когда мне в первый раз его принесли, я ещё надеялась на лёгкую форму паралича. Думала, что смогу компенсировать, выправить. Но с каждым днём становилось всё хуже и хуже, пока он окончательно не превратился в распластанный блинчик. Он не может самостоятельно повернуться на бок, с трудом глотает, на любой шум — тяжелейшие судороги.
Не находя что сказать, Рита молчала, да и женщина не ожидала ответа. Она вздохнула:
— Вы только не подумайте, что я жалуюсь.
