Озёрное чудо

Обилетил, утихомирил окриком девчушек, что стрекотали словно сороки на тыну, выясняя: будут ли танцы после кино; погрозил пальцем ребятне, вповалку лежащей на полу возле экрана, и в темени застрекотал, будто у самого уха, аппарат. На морщинистом старом полотнище зажглась утомительно пёстрая, мельтешащая, неведомая рыбакам жизнь, с музыкой и песнями; зашелестела покрышками сверкающих легковушек, зазвенела тонконогими рюмками, загорланила, впиваясь в уши, буравя перепонки, — вроде и по-русски, а вроде тарабарщина заморская.

Вихлеватая, лукавая музыка, бряки, звяки распёрли нештукатуреные стены клуба, с висящими бородами мха, прижали народец к лавкам; и в той неведомой жизни, скачущей на полотне, долговязый парень с девкой то катались в легковушке, то прохлаждались у самого синего моря в стеклянной чайнушке, а потом, напившись, наговорившись, бегали в исподнем по мокрому песочку, пели и миловались; парень всё кино догонял деву, уваливал в плёс, и опять шли целованьица-обниманьица. А в потёмках шумно плевались мужики.

— Нет, мужики, а на какие шиши они шикуют? — диву дался Степан.

— Тьфу, брехня собачча! Думал, путнєє кино, про жись, а там сучка с кобелем с жиру бесятся, а мы, дураки, гляди. «Судьбу человека» сулились привезти, а чо эта бодяга?!

— Баклан, а ляшки-то!.. что у твоей Дашки! — восхитился потешный мужичок с ноготок. — В Яравну бы…

— Утонешь, — мрачно рассудил Баклан, но вдруг воскликнул. — Миха, гли-ка, примочил мужику!.. Подня-ался…

— Я бы дал в торец — не поднялся, — прикинул Миха.

— Вы перестанете языком трепать, боталы коровьи! — крикнула с первого ряда осерчавшая тётка Наталья, добавив шума и пуще раздухарив мужиков и парней.

— Баклан, догоняй! — кинул клич потешный мужичок. — Ишь, кормой тебе вилят и глазом моргат. Лови ее, щучку.

— Барахла, — фыркнул Баклан. — Нужна сто лет.

— Верно, Баклан, спортишь ей породу, она ишь какая… пудель городская…

Что рыбаки «в пуделе» учуяли смешного, Игорь не понял, но клуб треснул и развалился пополам от жеребячьего ржания; а когда хохот прислал, попыхивая ещё в углах, тётка Наталья пристыдила мужиков:

— Ни стыда ни совести! Ладно, парни, а вы-то, пеньки, до седых волос дожили, а ума не нажили, жеребцы нелегчаные.

Хучь бы уж приезжего человека постеснялись… Да-а, не дадут доглядеть, хрипатые.

А тут еще невидимый в сумерках юнец…похоже, перед кино изрядно хлебнувший браги… закурил и далеко послал и кино, и народ, который загудел осиным роем.

— Миха!.. Уваров!.