И поцеловались на пороге — между вчера и завтра, между прошлым и будущим, застыв — на пороге новой жизни. Жизни вдвоем.
Целовались взахлеб, на разрыв, как в первый и в последний раз одновременно. Тонули в этом поцелуе, захлебывались, выныривали и снова падали в него. Друг в друга."
"А потом все-таки шагнули. Вперед.
Щелкает дверной замок. Оба дышат, словно соревнуясь — кто надрывнее, кто громче. И снова — друг к другу. Его пальцы путаются, как мечталось, в ее огненных прядях. И он шепчет в них, задыхаясь от счастья и волнения.
— Варенька, ты мне постели на полу… На кухне… Пальцем тебя не трону. Просто не могу сейчас уйти от тебя. Не могу, понимаешь? Мне просто чтобы рядом с тобой быть. На кухне постели, ладно?
— Конечно, — шепчет она. Под ее пальцами все-таки отрывается пуговица на длинной нитке. — А еще лучше на коврике. У входной двери. На радость соседям.
А потом ее губы находят в расстегнутом вороте рубец от шва. Шва, который наложил ее собственный отец. Она прижалась щекой к рубцу и вдруг тихо заплакала.
— Варя… Варежка, ты чего? — она чувствует, как дрожат его пальцы, когда он гладит ее по спине. — Ну, перестань, родная, пожалуйста. Не плачь. Все же хорошо. Ну, тише, Варенька, тише…
— Не «тишкай» мне, Тиша! — шмыгает носом она. — Ты умирал у меня на руках! Ты бы что делал на моем месте?!
— Лег бы рядом и сдох, — честно сознается он. — Я же теперь не знаю, как без тебя, Варь. Я все эти месяцы как в погребе прожил. Без света. А теперь… — он снова зарылся лицом в ее волосы.
— Теперь мое солнце со мной. Светит мне. Греет.
И у нее тоже что-то начало греть внутри. От его слов. Варя улыбнулась сквозь слезы и решительно взяла его за руку.
— Пойдем.
— Варь… — в это было невозможно поверить, но он уперся. — Я, правда… На кухне лучше лягу, на полу. Дай мне одеяло какое-нибудь.
— Сейчас прямо! Никакого «на полу»! Мы не живем половой жизнью до свадьбы, ты забыл?
— Варенька…
— Раздеваться и в постель! — и в спину его подпихнула для надежности.
— Да я в постели ноль без палочки…
— Бегом!
У дивана Тихон Аристархович снова изволил выразить сомнения. Варваре Глебовне стало это уже немного надоедать.
— Ты мой?
Он замер в каком-то жесте с поднятой рукой. Потом осторожно ее опустил. Потом осторожно кивнул. Он вспомнил обстоятельства, при которых в предыдущий раз звучало это слово.
— Твой.
— Тогда, господин «собственность Варвары Глебовны Самойловой», изволь разобрать диван и снять штаны.
