Падший

Рядом с ней стоит Арджун, он молча ждет, засунув руки в карманы, а его монокль болтается на золотой цепочке под подбородком. Гортензия ерзает за спиной Мэделин, на ее губах застыло подобие усмешки. Джей просто смотрит на меня в упор с выражением отца, расстроенного поведением своего непутевого сына. Одетта, глядя на меня, кажется… печальной.

– Все как я предполагал, – говорит Никодим. Со стороны можно подумать, что его тревожит такой поворот событий, однако я знаю своего дядю слишком хорошо. Он не сделал ничего, чтобы помешать мне покалечить Буна, и даже не попытался вмешаться, когда остальные выступили против меня.

Никодим хотел увидеть, что может произойти. Подозреваю, его теперь распирает от восторга – он увидел мою силу. Увидел, во что меня превратила его бессмертная кровь.

Для Никодима Сен-Жермена все это не больше чем очередной эксперимент.

Я игнорирую все вокруг, зажмуривая глаза.

Вдох через нос. Выдох через рот.

И опять запах крови снаружи меня зовет. Окруженный со всех сторон вампирами, моими братьями и сестрами, я знаю, что не смогу вырваться и утолить свой голод. И хотя я напал на одного из своих, они все равно будут винить себя в моей беспечности. Все равно будут бороться за то, чтобы спасти меня от самого себя, несмотря на то что я почти сломал Буну шею голыми руками несколько секунд назад.

Я озираюсь по сторонам. Ищу внутри себя какую-нибудь другую эмоцию. Но ничего нет. Я не чувствую благодарности к своим бессмертным сородичам.

"Задыхаясь от жажды крови, я все же отступаю назад. Моя грудь вздымается, и я останавливаю взгляд на своем дяде, который даже не сдвинулся с места и по-прежнему стоит у роскошного деревянного стола, на котором я недавно лежал. Дядя наблюдал за происходящим все это время с совершенно невозмутимым видом.

– Этой ночью ты отправишься на охоту с Джеем и Буном, – говорит Никодим легко, как будто выдает рецепт на лекарство больному простудой.

– Нет, – отвечаю я. – Я никуда не пойду ни с кем из вас.

– Если ты отказываешься учиться по нашим правилам, то не покинешь этой комнаты вовсе, – возражает Никодим, даже не дрогнув. – Я не могу рисковать, чтобы ты позволял себе устраивать сцены.

Отвращение захлестывает меня на миг.