Парад теней

Справишься, Жора?

— Идите и отдышитесь как следует, а я уж с ним разберусь.

Ботинки и брюки поддались сразу. Да и кожан не проблема. Труднее всего было с рубашкой. Можно, конечно, Артема и в рубашке оставить, ничего ему не сделается, но Сырцов любил основательность: делать так делать, раздевать так раздевать. До исподнего. Раздев, откинул одеяло и дотянул громоздкое тулово до стенки, собравшись с последнею силой, забросил ноги на матрац. Выровнял тело строго по линии кровати, накрыл одеялом и подошел к окну.

…-Я сделаю, сделаю, Александр Иванович, — заверила Дарья. — И не надо беспокоиться. Со мной все в порядке.

Вернулись на кухню, уютнее всего было здесь. Смирнов согласно кивнул Дарье, взял бутылку «Абсолюта», вылил остатки в стакан и сказал в размышлении:

— Выпить, что ли? Чего добру пропадать?

— Выпейте, выпейте! — радостно согласилась Дарья.

— Лидии Сергеевне скажу, — пригрозил он.

Дед посмотрел на него презрительно и бесстрашно выпил.

— Как он там? — спросила Дарья.

— Спит как убитый, — неосторожно оговорился Сырцов.

— Как убитый, — повторила за ним Дарья и встала из-за стола. — Как убитый.

Она прижала оба кулачка к губам и заплакала. Дед вскочил, тронул ее за плечо, попросил осторожно:

— Не надо, девочка.

Она обняла его за шею, щекой прижалась к его груди и затихла.

— Я неточно выразился… — попытался исправить положение Сырцов.

— Э, да что там! — Дарья поцеловала Деда в щеку и освободила его от своих дочерних объятий. — А вы выпить хотите, Георгий? В сумках этого добра — море разливанное.

— Хочу, но не могу. Мне в Москву за баранкой возвращаться… Где Берта? — вдруг спохватился Сырцов.

— Она на меня почему-то в обиде и теперь у себя в комнате при гостях прислугу изображает, — огорченно пояснила Даша.

— Ах ты моя пупочка! — неизвестно чему обрадовался Дед и оглушающе заорал сочным, отнюдь не старческим басом с угрожающими шаляпинскими интонациями: — Берта Карловна, родное мое!

Берта тотчас объявилась.

— Берта Григорьевна, — поправила она. — Чего изволите, Александр Иванович?

— Изволю тобой любоваться, — объявил Дед, взял со стола какую-то бумажку, сложил ее и спрятал в карман брюк. — Садись, Григорьевна!

— Разрешите? — будто бы у всех, но главным образом у Дарьи спросила Берта.