* * *
– Так как, говоришь, тебя звать? – проникновенно осведомился майор Жаворонок, мучительно сдвигая соболиные брови.
Он задал этот вопрос в восьмой раз.
В каюте было душно и жарко: Сережка изнемогал от всего сразу и по отдельности. В глаза бил яркий свет лампы. Глаза, однако, слипались: он смертельно устал. Его накормили до отвала – в силу необходимости для проведения следственных мероприятий, как сказал Жаворонок. К тому же до особого распоряжения предполагаемый материал следовало беречь.
Жарко было и самому майору.
Он расстегнул ворот гимнастерки, на утонченном лице выступили крупные капли пота. Он то и дело вынимал надушенный платок и осторожно проводил им по шее и чуть порозовевшим щекам.
Глухо рокотали двигатели; лодка ушла на глубину.
– Сергей, – еле слышно ответил Остапенко.
– Сергей, а дальше?
– Семенович... Остапенко.
– Что ты делал на немецком корабле?
– Ничего... я ничего не мог делать...
– Что же – тебя туда сувениром взяли?
– Кем?
Деревенский пацан Сережка не знал этого мудреного слова.
Майор Жаворонок с досадой вздохнул:"
"– Слушай меня, парень. Сейчас не время шутки шутить. Ты попал в скверную историю. В очень скверную. Тебя взяли на вражеском боевом корабле. Ты понимаешь, что это значит? Чем ты там занимался – неизвестно. Ты знаешь, что полагается за сотрудничество с врагом?
Жаворонок прекрасно знал, чем занимались на вражеском корабле Сережка и Соломон. Но он нуждался в стопроцентной уверенности: он хотел быть уверен, что слышит правду, причем всю правду.
К тому же страх и чувство вины неизменно располагают к сотрудничеству и никогда не бывают лишними.
То, что Сережка попал в скверную историю, тот понимал и сам. Не привыкать. Он уже и не представлял себе иных историй.
– Я не сотрудничал! Меня силком привезли... из концлагеря...
Курить на подлодке не разрешалось, но у майора был особый статус. Ему разрешалось все, и Жаворонок закурил. Дополнительный фактор, токсическое воздействие. Он не думал об этом, действовал по наитию.
– Да? А вот твой дружок поет другое...
Сережка тупо смотрел на особиста.
Соломон? Поет? С чего ему петь? С другой стороны, можно и спеть, если велят... Он и сам и споет, и станцует. Хотя станцевать у него вряд ли получится.
– Не понимаешь? – усмехнулся Жаворонок.
– Нет...
– Видишь ли, дружок твой дорогой говорит, что вы были добровольцами. Что вам пообещали свободу, безоблачную жизнь в Германии, если вы согласитесь работать на фашистскую науку.
