То, чем он занимался, было полной бессмыслицей и при любом результате не отразилось бы на дальнейшем. Даже если бы он точно установил, что парни замешаны в профессиональном шпионаже. Но дьявол иррационален, и государственные машины подавления, им сооруженные, иррациональны тоже. Однажды запущенные, они уже не в состоянии остановиться – они могут только сломаться.
Жаворонок просто выполнял свою работу.
Привычную.
Он делал то, что делал всегда. Он был обязан это делать. В противном случае всегда нашлись бы негодяи, которые поспешили бы донести, обвинить его в утрате бдительности, в близорукости и вредительстве.
И еще он увлекся, будучи энтузиастом своего ремесла.
...Красавчик смотрел на майора с нескрываемым интересом:
– Свидетеля чего?
– Вашего секретного соглашения с гитлеровцами.
– О чем мы согласились? – Красавчик был искренне потрясен.
– Известно, о чем, тут к бабке ходить не нужно. Добровольное участие в опытах в обмен на вольницу. И прочие блага. Вид на жительство в Берлине и так далее... Мне кажется, что это могло прозвучать весьма соблазнительно.
Соломон позволил себе развести руками:
– Это бред, товарищ майор.
«Вот сученыш».
Можно было отречься от статуса товарища и потребовать называть себя гражданином, но это отродье еще не перешло в категорию обвиняемых. Да и не перейдет – во всяком случае, в обозримом будущем.
– Бред, говоришь? А вот дружок твой поет другое...
– Сережка?!
– Сережка.
– Даже если и так, он, должно быть, помешался. Странно даже, что только сейчас, он уже давно был на пределе.
Жаворонок полез было за папиросами, но передумал.
– Почему ты живой? – неожиданно спросил он.
– Понятия не имею. Другие умерли. Мы с Сережкой крепче оказались. Что нас – судить за это?
– Не о Сережке речь. Почему ты живой?
– Я и говорю – крепкий, наверное.
– Ты не понимаешь. Ты ведь еврей?
– Еврей.
– Тогда почему ты живой?
Соломон Красавчик молча смотрел на особиста. Все как-то разделилось и сделалось автономным: он сам по себе, майор сам по себе, и лодка сама по себе – плывет, незнамо куда.
И воздух сам по себе. И голова, и сердце, и руки-ноги. Соломон парил в вакууме, поддерживаемый лишь божественным промыслом.
– Я не знаю.
– Тебя должны были сжечь в печке. А ты живой. Что прикажешь мне думать насчет секретного соглашения?
– Я думаю, меня просто не успели сжечь в печке, – спокойно сказал Соломон. – Но многих успели.
Майор потянулся, демонстративно зевнул.
– Не в цвет говоришь! На эсминце многие умерли, а ты живой.
