– Липосакция, в частности, не столь травматична, как другие манипуляции... он сразу состарится.
– Получается, достаточно было отсосать лишний жир?
– Иная мелочь подчас приносит просто поразительные результаты. Одной липосакцией дело не ограничилось, но разрушения, так сказать, минимальные. Повязки с него снимут уже сегодня вечером.
Валентино покачал головой.
– Да, вон оно что делается... – пробормотал он одобрительно.
Валентино, безусловно, отдавал себе отчет в собственном медицинском невежестве.
Косметология – это вам не фенол в сердце и не вода из лужи в вену.
– Значит, завтра, – проговорил он задумчиво.
– Точно так.
– Он знает, к чему предназначен?"
"– Разумеется, нет. Размещен он будет со всеми удобствами. О вашем существовании он и понятия не имеет. Ему внушат, что он принят на службу в качестве киллера и что все, что от него требуется сейчас, это радоваться жизни и ждать момента, когда в нем возникнет надобность.
– Я все же не верю, что Моссад – а теперь и КГБ – обманутся таким трюком.
..
– Конечно, они разберутся – и, скорее всего, довольно быстро. Никаких иллюзий. Но это позволит нам выиграть время, а наши враги не только засветятся и выйдут из игры, а возможно что и понесут еще серьезные потери...
Лютер говорил бодро, но Валентино было трудно ввести в заблуждение напускной бравостью. Если дело дошло до такого рода мер предосторожности, то угроза более чем реальна. Доктору отчаянно не хотелось покидать Париж; он здесь уютно прижился, но все больше склонялся к мысли, что сделать это придется.
Жаль.
Ужасно жаль.
Жалко всего – прежде всего дома, где теперь обоснуется этот урод. Обоснуется и осквернит. А он будет беспомощно наблюдать за творящимся безобразием в замочную скважину.
* * *
Моисей Залманович Нисенбаум, имевший опыт неволи, не мог пожаловаться на условия своего заключения.
Конечно, тюрьма всегда остается тюрьмой. Но в камере было чисто, тепло и светло; кормили отменно, не дергали по ерунде – разрешали читать, лежать в дневное время; предлагали даже выпивку и сигареты, но Нисенбаум отказался и от того, и от другого.
Никита Владимирович был весел и любезен, много шутил, намекал на какие-то соблазнительные для Нисенбаума перспективы.
Однако Соломону Красавчику было здесь много хуже, чем в концлагере.
Хуже, потому что Бог покинул его.
Он никак не мог сообразить, в чем тут дело.
Он всегда и во всем следовал внушенной ему заповеди: выживай.
