Пепел

Нет-нет, это была Книга Магика, а значит в ней имелись желтые, потертые страницы укрытые кожаным переплетом с узором в виде пекто-гексо-пента и прочих грамм. Существовала даже примета, что чем пообтрёпанней книга, тем лучше маг.

Обычно на листах пергамента магики, с помощью древних рун, записывали известные им слова. Куда как реже — целые заклинания или формулы. Книги часто воровали, да чего там — подобные записи являлись одним из самых ходовых товаров на черном рынке, так что магики не хотели, чтобы их заклинания попали в чужие руки.

— Что-то интересное? — улыбнулся Эш, заглядывая через плечо Алисы.

— Брысь, — игриво фыркнула та, прикрывая записи ладошкой. Отряд отрядом, а личные записи для обладателей посохов — это святое.

— Не доверяешь мне?

— Мама учила не верить красивым парням.

— Какой кошмар, — Эш шмыгнул носом и отвернулся. Когда же он вновь повернулся, то на лице волшебника застыла какая-то нелепая гримаса.

Алиса честно силилась не рассмеяться, но все же не сдержалась и захлопнув Книгу зашлась в истерике. Волшебник, довольный своей проделкой, чуть сдавил бока Гвидо посылая его дальше. До реки ехать не так долго, а ведь надо еже принести позитив клюющему носом Мервину, стерве-Березке, язвительному Тулепсу и Лари, все целостно поглощенному чтением свитка техник почившего рыцаря.

— Как много дел, — печально вздохнул Эш, прикидывая как лучше разыграть бородача.

"Несмотря на проказы, магик то и дело кидал взгляд на Алису, пытавшуюся то ли придумать, то ли познать новое слово. Цветочник не мог сдержать улыбки — когда-то и он был на её месте… Ну не то чтобы и у него все обстояло так же скучно, но нечто подобное все же имелось в биографии самого разыскиваемого преступника всех времен и народов. Впрочем, об этом чуть позже.

К тому моменту как караван подошел к реке, Эш успел выслушать пару нотаций от Мери, выкурить несколько трубок с Мервином, поговорить о политике с Тулепсом и, конечно же, посопеть с Криволапым, который прочно выпал из обеих реальностей.

Невольно создавалось впечатление, словно рассерженный художник в страстном порыве перечеркнул картину, а потом присмотрелся, понял, что сделал хорошо и оставил холст в покое.