Пепел

На каждом построении они сверкали новыми синяками, глаза их были пусты, а походка очень странной. Словно у юношей, да какое там — юнцов, постоянно ломило поясницу.

— За что тебя посадили, зверь?

— Я…

Лишь сорвался первый звук с разбитый губ, как юноша упал на снег — его сердце продолжало биться в руке баронета.

— Я не дозволял тебе говорить, зверь! — рявкнул генерал, превращая кровавый комок в пепел.

Эш пошел дальше, все еще не чувствуя, чтобы его боялись. Сейчас люди, стоявшие в позе жующего оленя были растеряны, они потеряли связь с реальностью, не понимая, что происходит.

Что ж, это первый шаг на пути к страху.

— Ты! Встать!

На ноги поднялся мужик лет сорока. Он был на две головы выше Эша и полтора раза в шире в плечах.

— За что тебя посадили, зверь?

Легионер молчал, вперив взгляд в снег. Со стороны складывалось такое впечатление, будто медведь опасался поворачиваться мордой к оскалившемуся лисенку.

— Почему не говорим, легионер?! — рычал баронет.

Здоровяк хранил молчание. Тогда Эш впервые в жизни кого-то ударил.

Он вложил все силы в этот удар. Кулак со свистом ударил в живот бывшему осужденному и тот, выпучив глаза, согнулся пополам и рухнул на колени. Схаркнув кровью, легионер хранил молчание. Командор с удивлением посмотрел на правую руку — он не ожидал подобной силы. Хотя, скорее всего, это просто последствия не самой сытой и спокойной жизни, ослабившей даже такой организм, как у этого «шатуна».

— Молчишь?! — ревел Эш.

Он сыпал удары на сжавшегося в ком подчиненного.

Вокруг висела тишина — легионер не смел даже стонать. Когда баронет банально устал размахивать ногой, то распрямился и сказал:

— Встать.

Служивый поднялся. Он шатался, все его лицо распухло, левая рука была сломана, несколько зубов так и остались лежать на снегу. Удивительно, что он вообще стоял. Эш, смотря на это, не испытывал ровным счетом ничего. Он просто не знал, что нужно что-то испытывать. Этому его не учили.

— Дозволяю говорить, зверь. За что тебя осудили?

— Лэр, я убил человека, пытавшегося украсть у меня деньги.

— Насколько мне известно, подобное даже не считается преступлением.

— У меня сложные отношения с местным судьей, — на лице здоровяка показалась кривая, кровавя улыбка. — В детстве я часто ломал ему нос.

Эш, ничего не сказав, пошел дальше. Здоровяк облегченно вздохнул и хотел уже вновь встать на четвереньки, как закричал от боли. Он опустил взгляд и увидел, что из груди у него торчит рука, сжимающая сердце.