Перекресток трех дорог

А затем сунул его в рот – в щель между масками. И начал жадно пить прямо из горла.

Воют… скулят… рычат… собаки? Стигийские псы, о которых не знаешь ничего толком, но вроде где-то читал – давно, в другой жизни. И не вспомнить уже… Стигийские псы из ада, бегущие по следу…

Кашляют, захлебываясь мокротой…

Стигийские псы не болеют, они рвут вас на части – изнутри. Их клыки словно кинжалы впиваются в вашу грудь. Вгрызаются в ваши легкие.

– Да что же это такое… дышать… я дышать совсем не могу… ааааааааа! Да сделайте же что-нибудь! Разрежьте мне горло! Я задыхаюсь!! Задыхаюсь…

На соседней больничной койке кричит, захлебываясь кашлем, больной – голый тучный мужчина в зеленой больничной робе.

Он обеими руками сдирает с лица кислородную маску, которую пытается удержать на нем медсестра в защитном костюме и маске.

Полковник Гущин – тоже голый, тоже в одной зеленой больничной робе, завязанной на боку, тоже с кислородной маской на лице пытается приподняться на постели. Его тело сжигает жар. Температура сорок. Но он все видит и слышит.

Он знает – он в аду.

Ад… Аид… в нем нет сумрачных лугов, покрытых белыми цветами асфоделиями. Нет и черной реки забвения.

Аид… Ад – это койки, койки, койки, заполненные людьми в огромном помещении, разгороженном на соты. Железные конструкции под потолком, линолеум на полу, залитый дезинфицирующим раствором, заляпанный рвотой, кровью, залитый мочой из опрокинутых «уток».

Когда-то тут располагался выставочный павильон, который посещали толпы туристов и любопытных – здесь проводились международные презентации и конгрессы.

А теперь это огромный мобильный городской госпиталь, переполненный больными коронавирусом.

– Я задыхаюсь!! – кричит сосед на койке рядом и, преодолевая сопротивление сестры, сдирает с лица кислородную маску, которая уже больше не помогает ему дышать. Он свешивается с кровати и кашляет, кашляет… харкает… выплевывая в фаянсовое судно кровавые сгустки – мокроту и ошметки своих собственных легких.

Тело его выгибается назад, и он падает на пол с кровати.

Сучит ногами, хрипит… У него агония. Напуганная до смерти медсестра в защитном костюме кидается к нему, нажимает тревожную кнопку. Но врачи заняты умирающим на другой стороне этой огромной палаты – они делают ему интубацию, суют в горло трубку до самой ручки. Их просто не хватает на всех тяжелых больных. Они сами поставлены перед выбором – кому помогать, кого отпустить.

Полковник Гущин чувствует, что внутри него – огненный шар. Он растет в груди, сжигая его дотла.