Перерыв на жизнь

Артём возвращается, с собой у него и правда три фотографии. Рука не поднимается, чтобы взять их и взглянуть, Рада не

хочет на них смотреть, хотя понятия не имеет, что на них изображено.

— Смотри, — полушепотом говорит он, давя на нее взглядом, — смотри.

Она, наконец, выхватывает у него снимки. Пытается разглядеть изображение, но ничего не понимает. Входит в какой-то

ступор и не узнает предметы, хотя подсознание уже толкает правильный ответ на поверхность, и руки начинают мелко

дрожать.

На всех фото свежие могилы.

— Ты говорила, что не знаешь, сколько их было. Не помнишь. Четверо их было. Чет-ве-ро.

Ее горло рвет немой крик, но внутренности скручивает такая судорога, что выдавить из себя хоть звук становится

невозможным.

— Я их убил, — прямо говорит, будто бьет наотмашь. — Всех. Четверых. Трое там. Ты мне веришь? Фотографии только три,

потому что от четвертого ничего не осталось. Даже могилы. Я его сам. Своими руками… — безжалостно хлещет словами, и

пружина внутри нее скручивается все туже и туже.

— Я же тебя просила… — с трудом срывается с пересохших губ.

Она не хочет смотреть на фотографии, что он вручил, но не может отвести от них взгляд, цепляясь за даты, которые яркими

вспышками опаляют скулящее сознание. Поднимает глаза на свой стенд со снимками. Вот она — вся ее жизнь. Перед ней.

Вся ее настоящая жизнь уместилась на одном стенде. И радость, и печаль, и очарование, и усталость.

фотографиях. Она помнит, когда делала их.

Даты…

Теперь привязывает эти кровавые метки к своей жизненной ленте.

— Я же просила… — говорит, с ужасом осознавая, что все было сделано до того, как она просила.

Даты, даты… Гребаные цифры!

Она жила с ним, в его квартире. Готовила ему, занималась с ним сексом, переживала свои флешбэки и откаты, кошмары,

бывало, о которых он ничего не знал… не спала ночами, чего-то боялась, думала, ждала… а они все уже были мертвы.

мучилась… а их уже не было на этом свете.

— Я же тебя просила никуда не вляпываться… — кричит без крика, шепчет почти без звука.

Ударяет Гергердта по щеке, и тут же хватает за лицо, закрывает рот ладонью, точно боится, как бы он не сказал еще чего-

нибудь такого. Все уже сказано и сделано.

Артём убирает ее руку от лица.

— Черное не может быть чернее. Черный он и есть черный. Его невозможно замарать сильнее, чем он есть на самом деле.