Перерыв на жизнь

Рада вздыхает и, устало прижимаясь к спинке, поглубже усаживается в кресло. С неохотой смотрит на разбросанные по

кровати вещи и документы. Все это надо сложить, кое-что рассовать по местам, кое-что взять с собой, убрать постель в

шкаф, накрыть мебель, в общем, сделать квартиру неживой и нежилой.

Все бы ничего, да только нежелание встречаться с матерью нагоняет на нее тоску и уныние. Известно, что ничего хорошего

из этого не выйдет, но по-другому никак. Встреча неизбежна. Они с Артёмом уже поженились, поставили штампы, получили

свой первый семейный документ, Рада — новый паспорт, на новую фамилию.

сообщить об изменениях в ее жизни, о новом повороте, а лучше сказать, о новом пути, с которого Рада Гергердт

сворачивать не собирается. Но при всем при этом совсем не представляется, как о таком сообщать. Сама идея

традиционного семейного ужина кажется полным абсурдом. Абсурд это и есть. Страшит и вызывает отвращение не

возможная волна упреков и острых слов со стороны матери, а мысль, что несколько часов кряду придется сидеть,

лицемерить и говорить о пустых, но как будто существенных вещах.

— Хочешь, я открою? — предлагает Артём, когда раздается дверной звонок.

— Нет, я сама.

Ей вытолкнуть себя из уютного кресла, в котором пригрелась, стоит больших сил, чем набраться смелости, чтобы встретить

в распахнутых дверях холодный взгляд матери. Почему-то вспоминается не так давно сказанное: «Я всегда хотела для тебя

самого лучшего и не понимаю, почему вдруг стала для тебя врагом».

Рада тоже не понимает, как и когда это произошло, но разочарованно осознает, что томится именно этим ощущением —

будто дверь открывает врагу. Родному человеку так не открывают. Близкому радуются, бросаются обнять, торопятся

спросить и рассказать. А она, еще не впустив мать в квартиру, отчаянно желает, чтобы та ушла. И как же горько, что эти

переживания уже не приносят боли, а лишь скуку, значит ничего нельзя изменить.

— Папа! Я и не знала, что ты тоже приедешь.

улыбкой, удивлением и радостью при виде отца. Она спешит обнять его. И мать заодно.

— Радочка, так тебя же не дозовешься, ты вся в делах, — смеется отец, привычно мягким деликатным смехом.

Он умеет отделываться полусмехом, полусловом, оставляя за собой недосказанность. В отличие от Ларисы Дружининой,

Вячеслав Дружинин никогда не делится всем, о чем думает.