И вот, чтобы в противных ему армиях не разгадали секрета, Фридрих сознательно затемнил свою тактику.
Вот что писал по этому поводу Ф. Энгельс:
«Фридрих… принялся необычайно усложнять систему тактических перестроений, ни одно из которых не было пригодно для действительной войны… Он настолько преуспел в этом, что больше всех других оказались сбитыми с толку его же собственные подчиненные, которые действительно поверили, что эти сложные приёмы построения линии составляли подлинное существо его тактики…»
Скоро старый фельдмаршал Ганс фон Левальд (он же губернатор Восточной Пруссии) получил инструкции от своего короля.
– Мой друг, – издалека заверял его король, – когда русские будут разбиты вами (в чем я ни минуты не сомневаюсь), они пришлют к вам парламентеров, чтобы забрать с поля боя своих убитых. Тут вы сбросьте мундир (который так украшает ваши седины) и облачитесь в тогу дипломата. От варварской России мы ничего требовать не станем, но зато разорвем в куски Речь Посполитую!
А на всякий случай Фридрих стороною нажал и на Вильямса, и посол Англии предложил в Петербурге свое посредничество для полного примирения Елизаветы с королем Пруссии.
– Нет! – ответила Елизавета, и лицо ее пошло, как всегда во гневе, бурыми некрасивыми пятнами.
Вильямс и не знал, что, пока он добивался этой аудиенции, в застенках Тайной канцелярии завершалась еще одна драма русской истории, и на этот раз – по вине самого же Фридриха…
* * *– …Подвысь! – хрипло сказал великий инквизитор, и блоки заскрипели, вздымая на дыбу тобольского мещанина Ивана Зубарева.
– Теперича подшпарь его, чтобы вор пришел в изумление!
Палач сунул в огонь душистый банный веник:
– Эх, соколик ласковый… оберегись! – И прошелся сухим огнем по спине раскольника; воем и эхом воя наполнились застенки.
Граф Александр Шувалов (генерал-аншеф и великий Российской империи инквизитор) концом трости ткнул Зубарева в живот:
– Ве-вещай да-далее! – Шувалов сильно заикался.
Иван Зубарев, в «изумление придя», с дыбы показал:[9]
– В прошлом годе, на праздник богоявления господня, взялся я отвезть товар в прусский Кролевец, Кенигсбергом прозываемый. И подходил ко мне офицер тамошний и говорил по-польски: «Ишь ты-де каков, мол! Не хошь ли принять нашу службишку?» И водили меня в дом, где в сенях мерили и хвалили рост знатный.
