Может, потому, что пристально следил за Катериной и одновременно – за собой, как бы примеряя на себя совершенно новую ситуацию. Понял только, что пара постарше – это ее родители, помладше – сестра и ее муж, а ковыряющаяся в луже обезьянка – их дочь. Еще была бабушка с манерами вдовствующей императрицы. Каковы императрицы на самом деле, Тимофей не знал, но представлялись они ему именно такими.
После первых минут чудовищного смятения его усадили за стол, и все порывались усадить и водителей с охраной. Тимофей категорически возражал, и это был первый случай за несколько последних десятилетий, когда его никто не слушал.
Он изумился до того, что на некоторое время потерял дар речи и только следил за тем, как Катеринин отец пытается зазвать ребят за стол, а они не идут, и кончилось все тем, что им отнесли по шампуру прямо к машинам.
Он забыл, как зовут Катеринину сестру, и решил потихоньку спросить кого-нибудь об этом, но тут к нему привязалась бабушка-императрица с вопросом о внешней задолженности России.
Попутно она поделилась с Тимофеем сведениями об этом вопросе, почерпнутыми у какой-то чрезвычайно осведомленной Веры Владимировны.
Тимофей смотрел на нее во все глаза, но заговорить не решался. Потом он все-таки робко спросил, как зовут вторую сестру.
– Даша, конечно! – воскликнула императрица с непонятным ему энтузиазмом. – Как ее еще могут звать? Если старшая Катерина Дмитриевна, то младшая может быть только Дарьей Дмитриевной!
Из чего следовало, что младшая может быть только Дарьей Дмитриевной, Тимофей не понял.
Начиная раздражаться, он смотрел на бабушку, ожидая пояснений, и тут ему на помощь пришла Катеринина мать.
Наклоняясь, чтобы поставить перед ним тарелку с картошкой, она сказала весело:
– Это Алексей Толстой, помните? “Хождение по мукам”. Две девочки, Катя и Даша. Катерина Дмитриевна и Дарья Дмитриевна.
Не помнил он никаких “хождений” Алексея Толстого! Был какой-то Толстой, он написал про то, как тетка под поезд угодила, или что-то в этом роде. А на него смотрели так, как будто он обязан это знать, а он не знал.
Молодой мужик, муж этой самой Даши и отец обезьянки, смотрел на Тимофея как на экзотическую гориллу в зоопарке – с интересом и некоторым недоверием: что-то она выкинет, если отвернуться? Это тоже выводило Тимофея из себя, он не привык к подобным разглядываниям. Он вообще не привык ни к чему, кроме безоговорочного подчинения и душевного трепета, которые испытывали нормальные люди в его присутствии.
