Н. Толстому и его литературному творчеству не могу не отметить не только его прискорбный конфликт с православной церковью, но и неуместность его иронии при описании приема Пьера Безухова в члены ложи, хотя писатель, следует признать, достаточно точно воспроизводит обрядовую сторону этого важнейшего события в жизни своего героя.
Следует сказать и о той реликвии, которую враги масонов именуют «Перстнем Люцифера»...»
Рукопись, над которой с таким вдохновением трудился Дмитрий Иванович, называлась «Мои заметки и мысли о свободных каменщиках» и, как явствовало из титульного листа, предназначалась старшему сыну автора («И.
Д. Толстому к сведению и размышлению»). Хотя в глубине души Дмитрий Иванович и понимал, что Ваник (так звали в семье Ивана) никогда эту рукопись не прочтет, в лучшем случае, позевывая, полистает перед сном, удивляясь причудам отца и его странным — старческим, что ли? — пристрастиям ко всякой траченной молью чепуховине, о которой следовало забыть еще в прошлом веке. А «чепуховиной» для Ваника, похоже, было все: традиции русского дворянства, этикет, идеалы отцов и даже великая, пронесенная через века, идея русского самодержавия.
Когда в Киев пришла трагическая весть об убийстве большевиками в Екатеринбурге государя императора, Ваник не только не проронил слезы, но ему даже не пришло в голову отменить назначенное накануне свидание с какой-то гризеткой, и вообще в тот день он был весел до жеребячьего неприличия. Правда, одно время он рвался на юг под знамена генерала Корнилова.
Но Дмитрий Иванович очень сомневался, что им двигало чувство долга, а не влияние товарищей, которые воспринимали белое движение как увлекательное путешествие за славой, чинами и орденами. Во всяком случае, отговорить его от этой затеи особого труда Елене Михайловне не составило...
Жаль, жаль, но что поделаешь!..
Дмитрий Иванович в,его возрасте был совсем иным. Идея самодержавия была у него в крови, которую он, не задумываясь, готов был пролить по первому требованию монарха. Да, не задумываясь, ибо мысль — это уже сомнение, а дворянин, преданный царю, мог сомневаться в чем угодно, но только не в безусловном послушании божьему помазаннику.
Для него идеалом являлся генерал-адъютант и личный друг почившего в бозе императора Александра III незабвенный Петр Антонович Черевин. Ведь это Черевин, обращаясь как-то к одному из придворных, сказал: «Разве есть воля, кроме царской? Я совсем не злой человек, и вот вы, например, очень мне симпатичны.
