– А ты осторожно, – прошептала Марина, с трудом поворачиваясь к нему лицом и касаясь губами груди.
– Ты больна, нельзя тебе.
– Так сказал, как будто у меня что-то заразное!
– Да ты сама зараза, Коваль! Что ты все время меня подначиваешь? Проверяешь, что ли? – возмутился Хохол.
– Зачем проверять то, что уже сто раз проверено? Ты все обо мне знаешь, Хохол. Даже много лишнего. И это плохо – всегда есть опасность, что на тебя надавят и ты не выдержишь… помолчи! – закрыла она рукой его рот, видя, что он собирается возразить что-то.
– Гордеенко сказал мне там, в управе, что закроет тебя и пригрозит засунуть меня в камеру к насильникам, и ты сам все выложишь, все, что знаешь и не знаешь, лишь бы меня отпустили. И он ведь прав, Женька, – ты бы так и сделал. И не потому, что вреда мне хотел бы, а как раз наоборот – чтобы избавить от мучений.
– Знаешь, я всегда об этом думал и боялся, что так будет – надавят через тебя и вытрясут из меня все. И это очень страшно, права ты, киска, поэтому и прошу тебя – уезжай! Пусть все уляжется, потом вернешься.
Я боюсь потерять тебя, никогда так не боялся ни за кого, даже за себя не боялся, как за тебя. Посмотри, что они с тобой сотворили, и ведь не побоялись, легаши поганые! Женщину изуродовать – это ж только подумать! – Он навис над Мариной, как скала, и горячо заговорил: – Уезжай, прошу тебя, не доводи до греха! Побудь с Малышом, отдохни, подлечись немного, потом давай команде твоей еще одни сборы замутим за границей, подъедешь туда, посмотришь! Киска, я тебя умоляю – согласись!
Она коснулась его лица здоровой рукой, погладила, он перехватил руку и стал целовать ее, потом взял лицо в ладони и коснулся губ:
– Что мне сделать, чтобы ты согласилась?
– Просто отстань.
– До чего ж ты стерва упертая! – вздохнул он, вытягиваясь рядом с ней. – Как Малыш прожил с тобой столько лет, а? Я не смог бы.
– Поэтому ты и не мой муж. Давай спать.
Дня через четыре рано утром позвонил Розан и посоветовал включить телевизор.
То, что там вещали, привело Коваль в восторг – новоявленный отец расписал кровавую драму такими красками, что Гордеенко и Климову впору было повеситься. Да и съемки были впечатляющие – каждый синяк, каждая ссадина были видны отчетливо, а крупный план лежащей на одеяле руки в гипсе был просто потрясающ.
– Постарался родитель, зализывал, как мог! И как тебе? – спросила Марина у Хохла, выключив телевизор.
– Нормально.
