Первое правило королевы

— При чем тут журналисты?

— При том, что журналисты всегда знают все.

— Может быть, журналисты и в курсе дела, а я ничего такого не знаю, Александр Петрович.

— Очень жаль, Инна Васильевна.

— Мне тоже очень жаль.

Вот тут, на том, что ей «очень жаль», он взял ее за локти, притянул к себе и поцеловал — не зря же он выдержал всю эту бессмыслицу, черт побери!

Ледяная корка словно лопнула, осыпалась колкими брызгами, и там, куда они попали, кожа зажглась и сильно натянулась.

Она обняла его так, что лопатками он почувствовал ее кулачки, сжавшие свитер, и выяснилось: то, что представлялось и вспоминалось ему, — чепуха, неправда по сравнению с ней, настоящей.

У него вдруг сильно закружилась голова, и он шагнул назад и привалился к стене, чтобы не упасть.

"Он все время думал, что не должен ее отпускать. Как только отпустит, то придет в себя и все кончится. Останутся неловкость, стыд, и только один выход — вон в ту дверь, а оттуда в енисейскую метель, начавшуюся в этом году так неожиданно рано.

Да. Неожиданно. И, кажется, слишком рано.

Кулаки разжались, и она сунула ладони ему под свитер.

— Ты должен меня отпустить, — прошептала она ему в ухо, чувствуя, как он пахнет — одеколоном и сигаретами.

Он кивнул, прислушиваясь только к ее рукам, которые трогали его спину, и позвоночник словно вздыбился.

— Слышишь?

— Что?..

— Отпусти меня.

— Конечно.

И опять поцеловал. Голова все кружилась, и хотелось закрыть глаза, и он закрыл их.

Она была намного меньше его, и это он тоже позабыл, и теперь ему казалось, что все было вечность назад, а длилось — миг.

Куртка упала на кошку Джину. Джина выбралась из-под нее, унизительно пятясь, рассерженная, хвост трубой.

Никто не обратил на нее внимания.

— Что теперь делать? — спросила Инна и щекой прижалась к его шее, к тому месту, где дрожала надутая от напряжения жила. — Ну вот что нам теперь делать?!

Он точно знал, что они теперь должны делать, и не понимал, почему она не знает.

Это же так просто.